Сначала Фиона действительно неплохо зарабатывала на этом, но она стала воровать наркотики. Когда бандиты об этом узнали, ей пришлось расплачиваться кое-чем другим. Но и это продлилось не долго. С каждой неделей она принимала все больше, продавала все меньше, стала похожа на зомби. Даже и не помню ели ли мы тогда, хотя думаю да, к тому времени я уже могла приготовить себе яичницу поджарить хлеб, понятное дело ни в какой детский садик или школу я не ходила. И каждый день видела одну и ту же картину. Чтобы избегать встреч с этими ужасными типами я пряталась в каморке, и игралась теми игрушками, что мне покупал когда-то давно брат Фионы.
Я закрыла глаза, и словно все это произошло вчера, перед моим внутренним взором встала та каморка, и те грязные замызганные игрушки, давно поломанные и утратившие цвет. А за этой картинкой другая, — последний день, когда я видела Фиону живой.
— Помню, в тот день Фиона была напугана, настолько сильно, что даже доза не успокоила ее. Думаю, когда она собиралась на встречу со своими поставщиками, то подозревала что-то. Раньше они сами приезжали к нам, а теперь потребовали, чтобы она приехала к ним. Видимо потому и взяла меня с собой, — я горько улыбнулась прежде чем сказать следующее. — Думала, что они не станут трогать ее, если с ней буду я. Как же она ошибалась.
Вспоминая теперь тот вечер, я была благодарна, что Калеб не делает попыток обнять меня или пожалеть. Мельком глянув на Калеба, я увидела, что он задумался и вовсе не шевелится, но я понимала, как ему должно быть тяжело. Его глаза были закрыты, и поза свидетельствовала о расслабленности, но желваки на скулах совершенно не говорили о его спокойствии. Он был так прекрасен и органичен среди этой увядающей осенней красоты. Смотря на него, я все еще тяжело воспринимала, что он пока что не полностью мой. А только какая-то его часть. Потому что пока я не знаю о его прошлом, а он о моем, мы не можем считать, что полностью знаем друг друга.
— От криков и громких голосов, — продолжила я, стараясь не выдать в голосе напряженности, — я испугалась и начала плакать. Кто-то из них, этих людей в темной одежде, ударил меня, не помню, было ли больно, но вдруг я оказалась на полу, вся в крови, испуганная еще больше, и понятное дело голосящая во все горло. Фиона, наконец, поняв свою оплошность, бросилась защищать меня. Сначала раздался чей-то грубый смех, такой неприятный и скрежещущий, а потом несколько выстрелов,… а в следующий миг, вынырнув, будто из темноты, я поняла, что лежу на улице, среди мусора, залитая кровью сильнее, чем раньше, и думаю, что большей частью кровью Фионы. Знаю, что не могла пошевелиться, или встать, а только лежала, и гадала — когда же появятся ангелы. Потому что они должны забрать меня на небо, если со мной что-то случится, так говорила нам одна из монахинь в интернате.