— Я хочу ее… — развернувшись к Калебу, заявила я.
— Здесь будет твоей любая картина, которую ты попросишь, — отозвался Калеб с кресла, при этом выглядел он так, словно увидел чудо. Я смущенно зарделась. Мне всегда становилось жарко, когда он смотрел так. — Ты такая милая, когда чем-то восхищаешься.
— Все потому что твои картины прекрасны, — не согласилась я с ним и потянулась за следующей.
В основном все они были «ночными призраками одиночества», как называл их Калеб, но мелькали среди них и дневные, только связаны они были со мной. Но нигде я не была беременна и мне это нравилось. На них я была больше собой, чем даже чувствовала сама, целостна и красива. Такой Калеб видел меня. Как я могла не любить его, после таких картин, после того как посмотрела на себя его глазами.
— Ты знал о моей депрессии до той лекции? — спросила я осторожно, просмотрев очередной свой портрет, где на мне вновь была черная одежда. Обернувшись к нему, я ожидала, что он начнет увиливать от вопроса, но нет, Калеб готов был ответить.
— Нет, но видел, что тебе плохо. Все равно, даже тогда ты была светла, освещая мне путь по дороге к себе, из моего эгоизма и самовлюбленности.
— Я не свет, Калеб, я дождь, — не весело рассмеялась я, подойдя к нему. Ноги затекли, и двигалась я не столь элегантно и проворно, как хотелось бы. Без его согласия я примостилась на его коленах, и Калеб притянул меня к себе. Он обнял меня страстно и отчаянно.
— Так может, смоешь мою печаль, — его улыбка могла бы быть горькой, если бы не искорки в его глазах, предвещающие мне поцелуй.
Я, как раньше делал он, обхватила его лицо своими маленькими, почти детскими ладонями. Тепло его лица на миг обожгло меня, так как я этого не ожидала, но я настойчиво приближалась к его губам, не отводя глаз.
Мы перестали дышать, когда наши губы соединились, и все вдруг потеряло смысл, были только мы. Такой болезненно сладкий поцелуй, он словно растворял нас друг в друге, и заставлял забыть обо всех тревогах.
— Ты больше никогда не будешь один, — зашептала я ему, не желая прерывать этого момента.
— Тогда никогда не покидай меня, — ответил Калеб несколько бесчувственно, но все его чувства проявились в нервном движении руки скользящей по моей спине, шее. Вдруг он почти грубо спихнул меня с колен, и я мягко свалилась на пол. Калеб к тому времени уже стоял около окна, тяжело дыша.
— Прости, — небрежно проведя по волосам рукой, он так и не стал оборачиваться. — Ты слишком притягательна. Мне раньше не приходилось общаться с такими девушками так близко. Когда мне казалось что Особенный, это придуманная история некоторыми вампирами для оправдания превращения людей. Но ты действительно пахнешь очень интересно.
Сидя на полу, я думала о том, какая же я дура. С ним так легко забыться, но ведь он имел свои проблемы. Даже просто находясь около меня в такой вот солнечный день, он не мог не чувствовать жажды. Мог, конечно же, подавлять это желание, но только не тогда когда мы так близко.
— Извини, мне так хорошо с тобой, что я обо всем забываю, — я с состраданием наблюдала, как он понемногу приходит в себя.
— Это я должен просить прощения — ты такая маленькая, хрупкая, и я должен все контролировать, — Калеб уже почти улыбался, — надеюсь, ты не ушиблась?
— К сожалению, лишние сантиметры у меня не только на животе, — проворчала я, и все так же продолжала сидеть на полу. Я надеялась, он еще вернется, и поможет мне встать, тогда я снова смогу ощутить прикосновение его рук, близость лица и тела.
— Во времена моей смертной молодости ты была бы худой, — Калеб вернулся ко мне, с осторожностью поглядывая в мою сторону. Прошло еще некоторое время, прежде чем он открыл свои объятья вновь.
— Ты уверен? — переспросила я, чтобы увериться. Жизнь с вампирами многому меня научила, и главное к осторожности.
— Я бы не подверг тебя опасности, если бы не был уверен, — укоризненно заметил Калеб, аккуратно устроив меня на коленях.
— Знаю, хотела тебя подразнить.
— Мне кажется или, в самом деле, чем тебе хуже, тем веселее ты становишься?
Неужели в голосе Калеба звучит недовольство?
— Наверное, это не очень нормально — в стрессовых ситуациях я не впадаю в истерику. А начинаю шутить, смеяться, неуправляемо веселится. Некоторым моим подругам в Чикаго такое поведение не нравилось. Они не понимали, почему, когда им бывало плохо, я не качала лицемерно головой и тяжело не вздыхала, а старалась найти что-то смешное в плохом.
Я бесстрастно пожала плечами. Мне не нравилось лгать, тогда, когда это не было не необходимо. Может потому что Фиона лгала часто, и мне и себе и родителям — всем! Все ее проблемы прикрывала ложь, и она же их вызывала.