Положив меня на кровать, Калеб устроился рядом. Я устроила свою голову на его грудь, и со странным смятением ощущала твердость и сегодняшнюю прохладу его тела, которая говорила о сытости. Разве можно оставаться равнодушной, когда он рядом? И все же мое тело не могло ни чем мне помочь, чтобы израсходовать странную истому, разливающуюся по телу, каждый раз, когда он дотрагивался до меня.
— О чем ты думаешь, — промурлыкал его мелодичный голос. Его губы коснулись моих волос, спустились к виску и замерли там на миг.
Не отвечая сразу, я прочертила пальцем дорожку от его переносицы к губам, и, проведя по ним, тяжело вздохнула.
— О том, что завтра, когда я проснусь, тебя уже не будет не только здесь, но и в Англии.
— Завтра еще нескоро, — мягко сказал он. Мы не могли оторвать друг от друга глаз. Когда он смотрел именно так, как сейчас, я могла поверить, что за стенами этой комнаты мира не существует.
Ладони мои занемели под его тяжелыми холодными пальцами, однако я терпела, мне не хотелось разрывать этот союз наших рук. И все же скоро нам придется ненадолго расстаться, и я неделю не смогу ощущать прохладность его кожи.
Завтра, придет слишком скоро, грустно подумала я.
Он высвободился из под моих рук, и сел на противоположной стороне кровати. Длинные белые руки обхватили колено, склонив голову набок, он не смотрел на меня, что давало мне возможность наблюдать за ним, не подвергаясь разоблачению.
Уже одетый для поездки, Калеб выглядел старше, чем обычно. Так он выглядел всегда, когда одевал не джинсы и футболку, словно менял облик, переодевшись в солидный костюм. Даже и не знаю, каким он нравился мне больше. В любом случае, не было одного Калеба, которого я любила, он имел несколько обличий, и к каждому нужно было иметь подход.
Вот теперь передо мной сидел Калеб, в котором победила сущность старого человека, ее он одел вместе с костюмом и лицом известного художника. А еще днем ко мне забегал 19-летний возлюбленный, забывший о своем прошлом и живущим тем, что он приобретал со мной.
Не трудно было догадаться, о чем он думает сейчас. Карает себя, за то, что оставляет одну.
Я придвинулась ближе, не желая видеть его страданий, и положила голову ему на колени. Как я и ожидала, он запустил руку в мои волосы, слишком неожиданно, чтобы я успела заметить этот момент или его движение. И почему только раньше меня так раздражало, когда так поступали родители? Теперь я не знала иной жизни, в которой не было его холодных рук и незаметных для моих глаз движений. К тому же он проявлял ко мне лояльность, никогда не появлялся слишком уж неожиданно, а позволял услышать свое приближение. Так же поступал Грем. Мои родители не страдали такой внимательностью.
И почему только наши тела изменяют нам не в подходящий момент? Я упустила то время, когда Калеб ушел. Может оно и к лучшему.
Проснувшись среди ночи в том же положении, как и на его коленях, только теперь эту роль исполняла подушка, я поняла, что он избавил нас от долгих прощаний. Мне, конечно же, хотелось оставить с собой в памяти поцелуй на тот случай если мы больше не увидим друг друга.
От такой глупой мысли я даже выпрямилась на кровати. Страх тоненькой струйкой забрался за пазуху, и нехорошее предчувствие сжало сердце. Что-то должно случиться! Моя уверенность была такой реальной, что хотелось кинуться к телефону и узнать все ли в порядке с Калебом. Усилием воли я не стала так поступать. Разве я истеричка?
В ту ночь я так и не заснула. Чтобы не тревожить родителей, я не ходила по комнате, а сжав подушку, сидела на кровати и раскачивалась взад вперед.
И рассвет, пришедший не настолько скоро, как бы мне хотелось, тревоги не рассеял.
После службы, я, Бет и Ева пошли гулять. Они, наверное, подозревали, как я буду чувствовать себя после отъезда Калеба, и потому решили весь день устраивать мне увеселительные встряски.
Где мы только за воскресенье не побывали. Я оказалась в стольких местах нашего города, не виданных мне раньше, что теперь он уже не казался мне маленьким. И веселясь с ними, я так отчаянно не ждала звонка от Калеба, как думала.
Он позвонил как раз тогда, когда мы возвращались из «Клетки», старой танцевальной площадки обнесенной стальными прутьями от чего действительно создавалось впечатление, что мы в клетке. Позади нее виднелись могильные плиты нового кладбища, а еще чуть в стороне шоссе.
Немного отстав от девочек, я брела, не смотря вперед и вслушиваясь в родной голос. На улице заметно стемнело, и начал падать мокрый снег. Накинув капюшон, я стала будто отрезанной от всего света. Так мы были лишь вдвоем.