— Почему ты поступаешь в Бредфорд? Ты можешь поступить в любой университет, какой только захочешь.
Я заставила его остановиться и посмотреть на меня.
— Так я буду ближе к тебе.
Мелочь, а приятно. Люблю когда он такими словами, запросто говорит, как любит меня.
— И на кого будешь учиться?
— На химика.
— Зачем?
— Чтобы научиться делать свои краски.
— Зачем?
— Чтобы стать особенным художником.
— Но ты и так особенный…художник, — с лукавой улыбкой добавила я.
— Глупая и любимая, — мягко рассмеялся Калеб, привлекая меня к себе, а я уже думала он меня так и не обнимет. Нежно проведя по губам, Калеб позволил себе всего на мгновение прижать меня сильнее, а потом отпустил. Чего мне вовсе не хотелось.
— А ты сможешь перевестись потом куда-нибудь в другое место?
— Конечно.
— Тогда как тебе Университет Глазго?
— Учился там лет тридцать назад.
— Какой ужас, — наиграно тяжко вздохнула я, Калеб мило улыбнулся, желая меня подначить.
Мы разложили плед, и, как и в последние три дня пустились в воду. Я раздобыла в доме купальник, о чудо — красного, а не белого цвета! Калеб был в плавках. Его одежда до обидного была красочней моей, и потому я сегодня щеголяла в его темно-синих шортах и зеленой футболке. Сплошной гламур! Калеб веселился, увидев меня, я же отвечала на его насмешки, показывая язык.
Проплыв несколько метров туда и обратно, я плавилась под солнцем, покачиваясь на спине. Кругом было пустынно и тихо, легко можно было забыть о соседях, но Калеб предпринимал все необходимые меры предосторожности. Даже веселясь со мной, он оставался на чеку.
Его кожа под солнцем немного утратила свою белизну, и все же я не могла смотреть на него без обожания. Мне и раньше не часто доводилось видеть родителей такими, а теперь на меня просто обрушилась целая лава всей этой красоты. Зато чувствовала я себя так чудесно, словно мира кроме нас не существовало.
После жары вода показалась мне шелковистой и приятной, совсем как Калеб на ощупь. От скал падала темно-зеленая тень, и немного поплавав в ней, я снова вернулась к Калебу. Он нырял очень глубоко, и я могла его видеть сквозь прозрачную воду, а потом доставал красивые ракушки, которые редко можно увидеть просто валяющимися в песке.
Вернувшись на берег, я почувствовала себя голодной, как волк, и Калеба очень веселило то, с каким я энтузиазмом набрасывалась на еду. Мне хотелось поправиться, так как теперь я была сплошными кожей да костями, и о беременности напоминала лишь грудь, слишком тяжелая для моей теперешней, хрупкой фигуры. Но по взгляду Калеба, можно было понять, что его все устраивает. Я надеялась, что может, мы сможем с ним сблизиться намного больше, ведь теперь я не беременна, но Калеб держался почти всегда в рамках приличий и не распускал рук. А мне этого очень бы хотелось, и я не знала, как бы ему об этом деликатнее намекнуть. Когда я разглядывала его поджарую фигуру, то чувствовала себя настоящей нимфоманкой. Ну, когда хоть один парень вызывал во мне такие чувства?
— Через неделю Соню и Рики будут крестить.
Калеб плюхнулся на плед возле меня, и потряс мокрой головой. Я смешливо поморщилась и, не дав ему увернуться, поцеловала в губы. Он ответил мне с неожиданной страстностью, которая о многом сказала мне. Возможно, о нашей близости мечтала не я одна.
Но Калеб отстранился так же быстро, как и начал целовать. Неохотно, но я все же вернулась назад на свою часть пледа.
— Значит, родители решили, оставит те имена, что дала я, — протяжно сказала я, когда поняла, что продолжения поцелуя не проследует.
— Да. Им имена очень нравятся. Все ждут лишь нас.
— Самюель мне сказала. Видимо она волнуется, не изменю ли я своего решения на счет детей. Я пыталась ей объяснить, что теперь их мать она, но Самюель просила меня сначала увидеть детей, а потом решить окончательно.
— Она права, ты бы видела, как они прекрасны, — голос Калеба был таким мечтательным, что я невольно залюбовалась им. Мое глупое сердце тут же совершило дикое сальто, и, услышав это, Калеб встрепенулся. Но встретившись с моим взглядом, самодовольно улыбнулся.
— Какие они?
Калеб подумал, прежде чем ответить. Повернувшись ко мне, он подпер голову рукой.
— Соня, наверное, больше боец, слишком уж требовательно она кричит, когда чего-то хочет, а Рики спокойный — почти никогда не плачет, а если уж голоден, то просто скривиться, и немного похнычет. Терцо и Самюель трясутся над ними. А видела бы ты Грема, — Калеб иронически хохотнул, словно вспомнив что-то очень смешное, — я думал, вампиры не могут упасть в обморок. Но однажды у него было такое лицо, что я готов был поверить.