— Думаю, это очень по-мужски, выхваляться своими игрушками, — констатировала я философски. Смотреть на родителей таких счастливых, как никогда прежде, было так приятно. — Главное чтобы они не начали спорить у кого более человеческий вид.
Самюель мимолетно улыбнулась, очевидно, не вслушиваясь в мою болтовню.
— Дорогая, как ты думаешь, может, стоит, все-таки надеть футболку, что-то я давно не рыбачил, может это будет нормальней? — В кухне появился отец. Увидев лукаво блестящие глаза Грема, притаившегося за его спиной, я поняла, кому принадлежит такая идея.
Точно дети. Я, пряча улыбку, покачала головой. Вопрос Терцо привел Самюель в замешательство, ей тоже хотелось, чтобы все было очень по-человечески.
— Честно говоря, впервые слышу, чтобы ты когда-либо рыбачил, — удивилась она, ее глаза придирчиво оббежали наряд мужа. — Может не стоит. Для простого человека, в октябре, рыбачить на речке только в футболке, — будет слишком холодно.
Грем, который, безусловно, это знал и, наверное, использовал свой талант, чтобы убедить отца, стоял, совершенно не скрывая смеха.
— Да, интересно, почему такая идея вообще пришла мне в голову? — наконец до Терцо дошло, что это проделки Грема. Отец покосился на него, улыбаясь. — Хитро придумал.
— Так, идите дети в гостиную, и нечего тут топтаться. И пожалуйста, ведите себя серьезней, не хочу, чтобы дамы из комитета плохо о вас подумали, — проворчала Самюель, стараясь сдержать улыбку. Мне пришлось отвернуться, когда она страстно поцеловала Терцо, перед тем как настойчиво вытолкнуть его и Грема из кухни.
— Может тебе чем-нибудь помочь? — обернувшись ко мне, спросила Самюель. Ее глаза пробежались по тарелкам с готовыми закусками.
— Все уже готово, и я сейчас тоже ухожу, — сообщила я, снимая передник, — не забудь вытащить из духовки пирог с яблоками, он уже готов, просто не хочу, чтобы быстро остыл.
— Ты не останешься с нами? — нахмурилась мама, ее глаза пытливо рассматривали меня.
— Нет, все веселье, уйдет вместе с Гремом и отцом, — усмехнулась я, — не думаю, что мне будет интересно послушать местные сплетни.
Самюель обижено поджала губы:
— Ну, мы не только сплетничаем.
Я примирительно обняла ее за талию. Она была столь прекрасна сегодня, что я ощутила себя, странным подобием девушки, — некрасивой и распухшей.
— Конечно же, нет, прости, я не то имела в виду, — извинилась я, не желая ее расстраивать, — просто такие посиделки не для меня.
— О, ужас, неужели ты считаешь меня провинциальной матроной?! — всерьез испугалась Самюель, напомнив мне Оливье.
— Нет, но я лучше проведу время с Бет, Евой и Теренсом просматривая старые фильмы, чем стану выслушивать методы борьбы с сорняками в цветниках.
Самюель понимающе качнула головой. Она знала, как я не любила цветы и все что связано с огородом, а в прошлый раз мать Оливье почти час рассказывала, как она укрепляет корни рододендронов. Пытка цветами продолжилась когда, эстафету перехватили сестры Стоутон, рассказывая о своих кустах роз, и стало просто невмоготу, когда их поддержала миссис Фослер. Даже не будь у меня планов на сегодняшний вечер, я бы все равно подалась куда-нибудь подальше от этого КЛЗ — Клуба Любителей Зелени. Дядя Прат, в шутку называл их травоманами. И считал, что на них стоит натравить отдел по борьбе с наркотиками.
— С чего бы они так радовались цветочкам, если не выращивают их, а потом не курят. Не могу представить себе, для чего еще им нужна вся эта зелень, — говорил он, насмехаясь над нашими соседями в Чикаго.
Конечно же, я не была согласна с Пратом, понимая, что вряд ли цветы могут быть наркотическим средством, но так же как и он не разделяла радости по поводу садоводства. И хотя Самюель невозможно было назвать любительницей цветников, она мечтала разбить маленький в нашем садике, чтобы он напоминал ей дом во Франции, где она выросла. Когда она родилась, в каждом доме, уважающего себя дворянина, обязательно должен был быть цветник. Она вспоминала цветы, которые высаживала ее мать и тетя и, я догадывалась, — грустила.
Странно, что та жизнь не принесла ей ничего хорошего. Все что я знала о детстве Самюель, что прошло оно на юге Франции, в обедневшем и красивом замке, в большой семье отца-графа, просадившего свое состояние. Как позже она оказалась в Париже, и стала сначала куртизанкой, а потом, и вообще танцовщицей кабаре, я не знала, и скорее всего, знать не хотела. Мне хватало воспоминаний о пяти первых годах своей жизни, когда я жила с Фионой, пребывающей в постоянной наркотической неге.