— Я не сказал нет, так что не переходи на личности. Фактически мне конечно восемьдесят три, но я все еще девятнадцатилетний, — сухо ответил он. — И вообще, как могла тебе в голову прийти подобная идея? И почему ты пришла ко мне? Ты могла попросить родителей?
— М-да, сейчас, — хмыкнула я, — это же жульничество. По-моему ты знаешь, как отец ставиться к затеям подобного рода. Мама же всегда поддерживает его.
Я вспомнила шутовскую перебранку между Гремом и Терцо, когда первый хотел убедить второго, что понятия не имеет, куда делась одна пешка Терцо с доски.
Казалось, это было так давно, на самом деле всего неделю назад. Но воскресенье поделило для меня время: до того, как мы поссорились с Калебом и после. Наивно, зато как-то успокаивало меня. Я могла так вспоминать проведенное с ним время, без угрызений.
— Не знаю, вся эта затея как-то мне не нравиться, — качал головой Калеб, но почувствовав слабину в его голосе, я с удвоенной силой начала просить.
— Ты же знаешь, мне некого больше попросить, а если ты не согласишься, я же все равно пойду. Только сама.
Он по знакомому зарычал, но я не испугалась, ведь это было продиктовано скорее безысходностью, чем злостью.
— Так ты хочешь, чтобы я не просто пробрался в школу, так еще и тебя взял?
— Ну, знаешь, я конечно беременна, но когда мне еще представиться такое веселье. Сомневаюсь, что рядом с тобой мне может грозить какая-нибудь опасность, — радостно объявила я. Он окинул меня хмурым взглядом.
— Ты забываешь, что я — сплошная опасность, — глухо заметил он, сжимая руль, неподвижной машины. Значит все еще обижается на мои слова в воскресенье. Ну как я могла исправить, что тогда ляпнула в сердцах?
На улицу начали выходить ученики, и я поспешила покинуть его машину, пока нас не увидели вместе.
— У меня в десять, — кинула я на прощание и побежала на математику, молясь про себя, чтобы он пришел.
Грустное лицо Бет навевало на меня чувство вины, но я старалась не поддаваться ему. Я же знала, что все исправлю.
— Что-то случилось? — я должна была спросить. Не рассказывать же ей о том, какой Дрю сплетник. Интересно, а много ли он так уже подслушал и подсмотрел?
— О нет, просто болит голова, — солгала Бет, и перевела разговор в другое русло.
Мне стало очень стыдно, от того что Бет не хотела расстраивать меня. Чтобы поднять ей настроение я весело сказала:
— Думаю, больше вам с Евой, не нужно будет решать кто же станет крестной мамой!
— То есть? — Бет непонятливо моргнула.
— А то, что, скорее всего, у меня двойня или близнецы, — я весело дернула ее за кудряшки.
— Ух, ты! — аж задохнулась она, — вот классно! Я стану крестной и Ева тоже, и всем будет хорошо.
Прозвенел звонок, и мы уткнулись в свои тетради, но до самого конца дня, улыбка не сходила с лица Бет.
Я удивлялась, как спокойно могла пользоваться своей беременностью, для разных целей. Я не хотела ее, но, не стесняясь, использовала каждый раз, когда хотела добиться какого-нибудь результата. Возможно, все было бы по-другому, будь эти дети желанными. Но представить себе что-нибудь такое я не могла. Вряд ли дети, были мне когда-либо интересны, как что-то живое. Скорее, я представляла их куклами: интересными и смешными.
Я вернулась домой в приподнятом настроении. И сразу же кинулась на кухню, желая, что-нибудь испечь. Выпечка была моим хобби. Еще в Чикаго я каждое воскресенье, баловала своих друзей, новыми булочками, тортами, пирожными.
Когда скрипнула входная дверь и на кухне появилась Самюель, с полными пакетами еды, я почти заканчивала покрывать клубничным кремом второй торт. От такой чрезвычайной активности я уже почти не чувствовала ног.
— Вот испекла тебе для сегодняшнего вечера в церкви, — просияла я, стараясь опереться на стол, чтобы Самюель не видела мои распухшие щиколотки.
Кажется, у нее пропал голос. Она несколько минут стояла, не сводя с меня растроганных глаз. Поставив пакеты на пол, Самюель осторожно обняла меня со словами:
— Наконец-то я действительно вижу, что моя девочка вернулась.
Я с наслаждением прижалась к ее холодному плечу, и на мое настроение отозвалось несколько ударов в животе. Я даже не поморщилась, не помню, когда это ощущение было таким приятным, как сейчас.
— И когда же вы собирались мне сказать? — улыбнулась я, говоря с укором. Меня не злило молчание родителей, я догадывалась, чем оно было продиктовано.
— О чем? — непонимающе тряхнула головой Самюель.
— О том, что вместо одной жизни, во мне их две, — посуровела я.