До полной темноты оставался еще час, кухня блестела от моих стараний, а мне в отличие от Калеба, еще нужно было сделать уроки. Жаль, что учителя пока что не нагружали меня по-полной, я могла бы, немного дольше избегать его общества до нашей вылазки.
— Грем и отец как всегда играют, а у меня в отличие от некоторых, нет целой свободной ночи — нужно позаниматься сейчас.
— Кто тебя просил так быстро возвращаться в школу? — парировал мои слова Калеб. Если я хотела уколоть его, не вышло — он легко вернул мою грубость. — Нет проблем, — добавил он, словно желая полностью отплатить за то, что втянула его в сомнительную операцию. — Тогда я посмотрю ваши фотоальбомы.
Он хитро улыбнулся и даже от такой улыбки мое дыхание прервалось. Еле собравшись с мыслями, я хотела, была запротестовать. Но потом решила, что это малая цена за его помощь. Беря к вниманию мое поведение, он мог и не прийти. Но не могла, же я так просто, дать ему альбомы, и показать, что я готова на все лишь бы он помог.
— Это еще зачем? — я приняла настороженный вид.
— Ты, я так понимаю, очень много знаешь обо мне, хочу тоже больше знать о тебе, — невозмутимо отозвался он.
С ним было так легко и просто разговаривать и иногда я, даже не задумываясь, была готова сделать то, о чем он просил. Так и сейчас, недовольно сопя, я достала альбомы с полок в библиотеке, потому что знала, что заслужила это. Некрасиво было говорить с ним о его жене.
Пока он надрывно хохотал, над моими фото, причем вместе с отцом и Гремом, прибежавшими на его громогласный смех, которым очевидно он хотел позлить меня, — я быстро расправилась с английским. Немного дольше пришлось посидеть над астрономией, мистер Чан совершенно не жалея меня, задал сделать все домашнее задание, которое я пропустила, по крайней мере этот предмет давался мне легко. И почти не прилагая усилий, я сделала французский. Этот язык я знала идеально, так как Самюель была француженкой, она часто уделяла время на занятия со мной. Она начала меня учить, почти сразу же, как я стала жить с ними.
Немного хуже дело обстояло с моим знанием итальянского, я знала его посредственно, на уровне разговорного, — Терцо не любил вспоминать Италию, откуда сам был родом. И поэтому, конечно же, по-итальянски говорил крайне редко, в основном, когда бывал очень зол. А таковым он становился только после очередной выходки Прата. У меня просто уши вяли, если я разбирала, хотя бы половину слов, льющиеся из него. Зато этому языку меня учил сам Прат, причем так, чтобы не узнал Терцо. Но и он, зная его не любовь к всякого рода ограничениям, тоже не хотел рассказать, почему отец так не любит Италию.
Я подозревала, о связи, его не любви к родине, с одной из трех главных семей, но какой именно я не знала. Самые влиятельные вампиры, в сообществе вампиров, отвечающие за порядок. Главным законом было то, чтобы смертные не должны знать о них, вампирах. И я была нарушением закона. Вот почему отец стирал память всем, знавшим обо мне. Исключением, на данный момент, было пять вампиров: Прат, Ричард с женой, и конечно же, Грем с Калебом. Но, когда придет время проститься с последними двумя, он поступит также.
Я вздрогнула при мысли о том, что придется расстаться с Калебом. Эта мысль больно резанула меня по сердцу. Смогу ли я когда-нибудь перестать смотреть в его красивые глаза? Захочу ли, не видеть его вообще? Вряд ли.
И еще труднее становилось при мысли о том, что в таком случае, он никогда не вспомнит обо мне. Словно мне мало было его теперешнего равнодушия.
Мне никогда не разорвать этого адского круга. Не избавиться от этой сладкой муки — видеть его и не иметь права прикоснуться, обнять, почувствовать его губы на своих.
Я мысленно порадовалась, что никто в этом доме не мог читать моих мыслей. Интересно мог ли Калеб увидеть мысли так же как прошлое? Надеюсь, нет, иначе, зная теперь, что ему не обязательно целовать для этого, я нарывалась на опасность быть разоблаченной в чувствах к нему, каждый раз, когда он просто коснется моей руки.
Очередной взрыв смеха заставил меня поморщиться. Что же такого отец рассказывал им? Я очень надеялась, что ничего постыдного. Зато оглушительный смех заставил меня посмотреть на улицу. Наконец-то темнота пробралась во все уголки двора. Можно было, конечно же, идти и раньше, в октябре темнело быстро, только тогда оставалась вероятность встретить кого-либо около школы или даже в ней.
Теперь же я могла собираться. Я, так же как и Калеб, оделась во все черное, только вот ему его одежда подходила лучше. Мне с тоской вспомнилась его белая кожа в вырезе рубашки. Вздернутые манжеты позволяли видеть его твердые мускулистые руки, а расстегнутый воротник — горло и грудь, белые, как полотно свежевыпавшего снега на земле.