— Нечего меня гнать! Сам иди! — огрызнулся как-то один партизан.
— Что? Это ты со мной так говоришь?! — рявкнул Уча, и рука его невольно схватилась за револьвер.
Но когда он успокоился, ему стало стыдно за себя. Он отошел в сторону и задумался. Он пытался посмотреть на себя со стороны, как человек, который рассматривает свое отражение на дне колодца. Что случилось? Почему вдруг все изменилось?.. Это конец… Где взять людей? За несколько последних дней рота уменьшилась на двадцать три человека. Погибли все члены партии, кроме Учи и Вуксана. Прошлую ночь трое дезертировали. Как все это сразу случилось? Револьвером заставить их действовать? Ужасно! Невероятно! Страх изуродовал души, выпил рассудок у людей! Нужно драться и победить — или погибнуть. Он должен напасть на врага, должен напасть первым. Пусть их будет тысяча — все равно он нападет! Люди так пали духом потому, что отступают. Больше этого не будет. Он сейчас скажет им об этом. И Уча вернулся к партизанам, которые ворчали, недовольные его поведением.
Увидев командира, они затихли и молча уставились на него. В глазах стоял немой вопрос. Некоторые, словно виноватые, отвели взгляд. Уча вздрогнул.
— Будем ли, товарищи, атаковать немцев? Сегодня мы обязаны напасть! — глухим, дрожащим голосом проговорил он. Партизаны, пораженные его словами, переглянулись и снова безмолвно вперили взгляд в командира.
— Обязаны! Вы согласны со мной?
— Да! — разом ответило несколько голосов.
Уча стоял, переводя взгляд с одного на другого. Они сидели на снегу, тесно прижавшись друг к другу и дрожа от холода. Их посиневшие лица выражали отчаяние и безучастие.
— Хорошо! Приготовьтесь к выступлению, — добавил он строгим голосом после паузы. Уча решил пересечь лес и неожиданно напасть на какую-нибудь небольшую вражескую колонну. Он знал, что такой бой обязательно должен привести к победе. Иначе все останется по-старому.
День клонился к концу. Уча решил подкрасться как можно осторожней и, дождавшись сумерек, напасть на врага, который обычно передвигался по откосам и речным долинам. Тогда бойцы успеют ночью отступить, не боясь преследования. А может быть, им удастся пробиться дальше. Он выслал вперед патруль и осторожно повел роту. Идти им пришлось недолго. Вскоре послышались шум и крики болгарских фашистов. Уча остановился. В густом лесу он не мог разглядеть врага. Патруль донес, что фашисты развернулись цепью и, прочесывая лес, идут прямо на них.
— Хорошо, что это болгары!.. В цепь! Укрыться как следует. Без команды не стрелять! — волнуясь, приказал Уча и пошел вперед, стараясь определить численность противника. Он понимал, что его застигли врасплох, и ему было страшно.
Партизаны рассыпались цепью и залегли за соснами. Уча быстро вернулся и опустился на снег возле Малиши.
— Много их? — тихо спросил Малиша, испуганно глядя в мрачное, нахмуренное и небритое лицо Учи.
— Нет. Хорошо, что это болгары.
— А почему они так орут?
— От страха… И это неплохо…
— Их много… слышишь?
— Да нет, это только так кажется! Успокойся и стреляй только тогда, когда увидишь его всего, целиком… Хорошо, что это болгары.
Малиша замолчал. Болгарские фашисты перекликались между собой. Их голоса все отчетливее доносились до партизан.
— Обходи слева! — донеслась команда на болгарском языке.
Боясь окружения, Уча послал пулеметчика с помощниками на свой правый фланг, подальше от залегших стрелков. Страх, словно мышонок, затаился у него в груди, вгрызаясь в тревожно колотившееся сердце. Уча чувствовал, как дрожат пальцы раненой руки. Он попытался поглубже зарыться в снег и прислонился щекой к шершавому стволу сосны. Приятно пахло смолой, и он жадно вдыхал этот запах.
Болгары все приближались. Снег скрипел у них под ногами. Можно было различить уже отдельные слова.
— Хорошо, что это болгары, — снова подумал Уча, не высоко ставивший их боевые качества. Он с нетерпением ожидал, когда же они наконец появятся.
В молодом густом лесу ветви деревьев опускались до самой земли, переплетаясь и сгибаясь под тяжестью снега. Уча разглядел только высокие сапоги да полы шинели болгарина, который шел первым. Головы не было видно.
— Вот они, — шепнул Уча Малише и замер, глядя прямо перед собой. Мушка пулемета дрожала совсем близко от запутавшегося в ветках болгарина.