– К сожалению, стоит признать, что первый сектор совершенно не пригоден для жизни. Он будет разобран для получения запчастей, которые понадобятся для ремонта других секторов. – Кира не уточнила каких. – Поэтому сектор будет отключён от системы жизнеобеспечения. С него начнётся перестройка для сверхлюдей. Живущие там сверхлюди получат улучшение жилищных условий, будут освобождены от выплат налога и обеспечены работой и продовольствием.
– Отключить целый сектор? – послышалось из зала. – Вы в своём уме?
– Кто ей позволил делать такие заявления? Она же ребёнок! Смерти нашей хотите?
Трансляция из секторов тоже нагоняла страха: толпа в секторах, услышав последнее, пошла уверенней, что-то грозно скандируя. Но звук был отключён.
Из сектора не выпускали людей, а теперь грозились вообще оставить без дома. Они оплачивали налогами ремонт чужого сектора, когда их и без того дырявая крыша над головой рушилась.
Из тёмного зала на освещённую сцену кто-то уверенно шагнул в своих белых кроссовках. Их Кира увидела раньше, чем поняла, кто встал рядом с ней, потому что в растерянности опустила взгляд. Дюк, уверенно выпрямив спину, почти коснулся её плеча своим, но Кира шагнула в сторону, уступая ему место на сцене.
Улыбка с лица Николь тут же исчезла. Она знала, что Дюк всегда предпочитает отсиживаться в стороне. Он никогда бы не решился на публичное выступление. Поэтому случившееся сейчас казалось ей невозможным.
– Всем привет! Меня зовут Дюк, но, возможно, кто-то из вас, протестующих в секторах, где я рос, – и в первом, и во втором, – знает меня, как Белого Демона.
Вид его изменился: рыжие волосы вмиг побелели, глаза затянула фиолетовая пелена. Зал ахнул в один голос. Дюк опустил с лица маску, которая уходила к шее и была продолжением кофты. Камера сняла крупным планом его лицо – и улыбку с выразительными клыками.
– Вам, жителям пятого, скорее всего, не довелось услышать о моих подвигах, кроме, наверное, ареста Миры Соколь, но уверяю вас, что Кира Радоуцкая и её интересы находятся под моей защитой. Мой дом гниёт и разрушается, и с вашим домом случится то же самое, если вы не вспомните, что такое человечность. Я обращаюсь к жителям первого и второго сектора: опустите оружие. У вас есть шанс сохранить жизнь. Вам никто не сказал, что сектора были построены со сроком службы в пятнадцать лет, и он, к сожалению, подходит к концу. Выживем мы или нет – будет зависеть только от вас. Поэтому нам с вами придётся склонить головы и оставить свои дома. Вас обязательно переселят в новые сектора, вам дадут новую крышу над головой. И тогда мы сможем протянуть ещё с десяток лет. Переселение не подлежит обсуждению или сомнению. Я прав?
Кира, смущённая таким эффектным появлением Дюка, гордо кивнула.
– Более подробные инструкции по переселению вы получите в течение следующего месяца. Я, в свою очередь, обязуюсь сохранить интересы всех.
Кира опешила, когда Дюк встал на одно колено, завёл правую руку за спину, а левой рукой коснулся своей груди (что это за жест, никто из присутствующих не понял, Дюк придумал его только что) и, опустив голову, торжественно произнёс:
– Клянусь защищать тебя, чего бы мне это ни стоило.
Аня закатила глаза. Она злилась, ревновала, боялась… за него.
– Ты с ума сошёл? – прошипела Аня, когда мероприятие закончилось. Большая часть гостей ушла, и Николь растворилась среди них. Дюк выдохнул, когда увидел её волосы, мелькающие у выхода. Она, наверняка, тоже злится. Киру окружили примерно десяток женщин и мужчин, казалось, настроенных дружелюбно, и Дюк с Аней остались её ждать.
– Я только что одной улыбкой подавил восстание. Мне кажется, такого ещё никто не делал.
Аня судорожно вздохнула с округлившимися глазами.
– Раскрылся… ради Киры, – с нотками ревности произнесла Аня. – И откуда ты знаешь, что восстание люди прекратили? Трансляцию просто выключили.
– Уверен, они верят Белому Демону. А насчёт того, что я раскрылся, смело могу заявить, что ради тебя тоже сделал бы это. И вообще – что хочешь сделаю, только не ревнуй, – Дюк едва сдерживал улыбку.
– Я укушу тебя, – прошипела Аня.
– Ты не больно кусаешься, я уверен.
– Это пока моё желание сделать тебе больно не превышает моей любви к тебе.
– Ого, ты не в наручниках после своей выходки и даже не под домашним арестом, – искренне удивился Арес, увидев Дюка.
– Ещё не вечер, – улыбнулся тот в ответ и пожал солдату руку.
За спиной Ареса стояли Майя и Селена. В отличии от Майи, которая была рада увидеть знакомое лицо, Селена стояла, нахмурив брови.
– Кажется, – прошептала Аня, – ты ей не нравишься.