— Оля, тут сумки ещё, — отступая от выхода напомнила баба Лида.
— Заберу, не переживайте. Баба, домой аккуратно заходи, порожек высокий, — я дождалась, пока наша бабушка совершит длинный проход вокруг металлической двери, и забрала пакеты, — Баб Лида, спасибо, что приютили!
— Да ты что, не за что… Рая, ты заходи!
— Ага!
Бабушка упёрлась руками в косяки и сконцентрировалась. Когда вам восемьдесят четыре, приходится, знаете ли, брать на особый контроль такие ответственные вещи, как преодоление препятствий. Так-так, первая нога бодро перешагнула порог, вторая тоже зашла удачно,
— Ой, слава Бох, я дома!
Ой! Там же платье моё! В смысле — будущее платье — разложено по всем предметам…
— Баб! Ты не пугайся, там у меня шитьё разбросано.
Бабушка встала на пороге в зал и вид у неё сделался решительный, словно она приняла вызов немедленно пронестись по этому лабиринту.
— Да погоди! Ты мыться-то пойдёшь? Я пока разберу тут…
— А полотенце моё?
— Принесу.
— В верхнем ящике!
— Ага.
На самом деле у меня не всё так прям ужасно было, просто широко распределено, чтоб ничто ни с чем не перепутать. Я стаскала часть деталей с середины в свою комнату, разлаживая их на кровати и на полу последовательно в нужном мне порядке
Всё! Ходить можно!
Теперь чай заваривать. Чай у нас — первейшее дело.
Потом мы пили чай, а бабушка рассказывала мне всякие новости про родственников. Не то что бы три тома «Санта-Барбары», но занимательно. Потом уже я рассказывала ей про своё горюшко, и что парня моего, скорее всего, не отпустят на выходные до самого нового года. На этом месте она сурово поджала губы и выдала вердикт:
— Сволочи!
Мы с минуту посидели молча, потом она меня утешила:
— Ну ничё, с войны-то подольше ждали. Все ж таки он здесь.
Я вздохнула:
— Ну да. И сходить поговорить могу.
— Ну вот. Ничё. Не заметишь, как год пройдёт.
Эх, блин… Сильно на это надеюсь…
— Ой, ба! Я же тебе отдельный телефон поставила! Только номер у тебя теперь будет другой.
— Да? А где?
— Да прямо у тебя на комоде стоит!
— Ну-ка я проверю…
Мы пошли в маленькую бабушкину комнатку, и я начала расхваливать новящий радиотелефон, потом объяснять, как включать, да куда нажимать, чтоб пропущенные посмотреть… Бабушка слушала-слушала, а потом и говорит:
— А нельзя мне тот поставить? Или уже всё?
— Почему — всё? — я даже немного растерялась. — Можно, конечно. А что, не понравился этот тебе?
— Да-а… — баба Рая помялась, — боюсь я. Запутаюсь… А тот я знаю! Давай поменяем, а?
— Да без проблем вообще!
Я быстренько поменяла местами аппараты.
— А номер у меня теперь старый останется?
— Не-ет, номер-то к розетке привязан.
— А-а-а… Ты мне тогда запиши-ка вот сюда! Я в окошечко вставлю, чтоб не забыть.
— Давай!
Мы извлекли бумажку с номером из старого телефона, перевернули, да на ней же и написали новые цифры — фломастером, чтоб хорошо видно было!
— Ага-а-а… Ну-ка… — бабушка водрузила на нос очки, в которых её глаза становились огромными, во всю линзу, и отчётливо (по-дикторски, да-да) прочитала номер. — Это мой теперь?
— Да.
— Прямо звонить можно?
— Конечно!
— М-м! Дай-ка я Кларе позвоню…
Ну всё, сейчас на полдня хвастаться «личным номером»! Старый что малый, точно.
ЧАЙНИК И ЧАЙНИК
Часа два я шила и прислушивалась, как бабушка звонит всем по очереди, гордо диктует личный номер, слушает новости. Чисто директор!
Потом она, видать, немножко устала и вышла в зал.
— Подём чай пить?
Она всегда так говорила: «подём» и «двоём» (в смысле — вдвоём). А ещё «друшлаг», «вилисапет» и «неврипитолог», хотя в остальном была очень для своего времени неплохо образована.
А ещё у неё были совершенно особенные отношения с историей. Когда перед пятым классом я получила учебник по истории древнего мира и с восторгом начала пересказывать бабушке всякое, из него вычитанное (про Рим, рабов и гладиаторов), она в первый раз до глубины души меня поразила, заявив:
— Враньё всё! — и сердито поджала губы: — Не было такого! Я не помню.