Я упрямо шла вперед. А внутри у меня было не очень приятное чувство. Но я же дала слово – я не буду больше заботиться о тупых моськах. И я это слово держу. Я должна менять свои планы из-за глупой, как ее собаки, Нелли Егоровны, которая покупает своему йорку пальто с розовыми крыльями? Да черт побери!
Я резко повернулась, вернулась к растерянно дрожащей прямо посреди проезжей дороги Алисоньки (все наши дворы проезжие), подхватила ее на руки и почти бегом вернулась к дому. Мошкин едва поспевал за мной.
– Это… Алекса… ты… это… класс… бегаешь… – тяжело переводя дух, проговорил он.
Я кивнула Мошкину, открыла дверь подъезда Нелли Егоровны магнитным ключом, втолкнула туда Алисоньку и поплотнее прикрыла дверь. Теперь она, по крайней мере, не замерзнет в чужом дворе.
А вот что делать с моим сине-фиолетовым другом?
– Леша… – сказала я как можно мягче и нежнее. Я умею говорить нежно, оказывается.
Мошкин вытаращил глаза. И даже отступил на шаг. Подумал, что за этим последует что-то плохое.
– Иди, пожалуйста, домой. На улице минус пятнадцать. Природная аномалия. А ты не одет. Я – тебя – прошу.
В последнюю фразу я вложила столько смыслов, что Мошкин стал глубоко дышать и моргать заиндевевшими ресницами.
– Всё! – одними губами сказала я, как заправская похитительница мальчишеских сердец.
Я видела такую анимационную героиню – с бесконечными ногами, переламывающуюся в талии и разговаривающую со всеми беззвучно, вытягивая навстречу собеседнику пухлые, переливающиеся разноцветными блестками губы.
Мошкин, как зачарованный, кивнул, улыбнулся, хотел погладить меня по плечу, не решился, замер с высоко поднятым локтем и пошел домой, раскачиваясь на длинных ногах и всё оборачиваясь, оборачиваясь, что-то показывая обеими руками…
А я поспешила к Надежде Ивановне. Я долго-долго звонила, как обычно. Старая женщина открывает не сразу, я к этому привыкла. Я постояла под дверью, слушая звуки жизни из разных квартир.
Вот где-то кричит женщина, как на последнем издыхании:
– Совсем охренел! Горшок свой выливай! Иди! Иди-и-и-и! Попробуй только разлей! По-про-о-о-о-буй!
Я представила, сколько лет этому охреневшему, который не вылил свой горшок – он заплакал, когда мама его взяла самую длинную и высокую ноту в крике. К трем годам в основном все, даже мальчики, расстаются навсегда с горшками. Женщина кричала и кричала, отчаянно, самозабвенно. Ребенок плакал.
С другого этажа раздавался ужасающий визг какого-то струнного инструмента – скрипки или альта. Кто-то выпиливал несколько тактов несложной мелодии и начинал сначала, и сначала, и сначала… Мне-то было ничего – я звук скрипки слышала издалека. А вот как соседям за стеной, которым некуда деваться от этого ввинчивающегося в голову скрипучего и пронзительного стона?
Возможно, за стеной живет как раз хозяин горшка и его бедная мама, которая не знает, сколько человек на земле сейчас хотели бы с ней поменяться местами – иметь теплую уютную квартиру, с горячей водой, центральным отоплением, электричеством, газом, набитую нужными и ненужными вещами, с телевизором, компьютером, городским и мобильным телефонами, теплыми пальто, обувью на разные сезоны… И главное – маленьким человеком, похожим на нее, бегающим по этой квартире, смеющимся, нормально развивающимся – раз справляется с горшком и на него можно так отчаянно кричать.
Скрипка взвизгнула и замолчала, потом раздался стук, как будто кто-то стал бить стулом по окну. Может, это скрипач разбил скрипкой окно и сейчас выбросится вместе с ней?
Я поежилась. Что-то меня посещают несвойственные мне мысли. Наверное, я очень устала сегодня. От всего и от всех. Надо было сидеть дома и читать мамин дневник. Но что-то толкало меня сюда, к моей добровольной подопечной.
Я позвонила еще, потом еще. Прошла мимо женщина с сумками, молча, неодобрительно взглянула, ничего не сказала. Женщина нерусская, тщательно спрятавшая волосы под двумя туго завязанными платками – черным и светло-синим. Снимает, скорей всего, квартиру, несет продукты на большую-большую семью. Наварит сейчас огромную кастрюлю супа или плова, и сядут перед ней на полу двенадцать похожих друг на друга мальчиков и девочек. Ну не двенадцать – семь. У нас есть в школе такие семьи – в каждом классе, с пятого по одиннадцатый учится брат или сестра. Некоторые так похожи, что учителя постоянно их путают. Джемал… Нет, не Джемал… Мустафа, нет, Рифат, нет, Садык… Нет, Якуп… Или все-таки Фарух…