Я отступила назад, пропустив каталку, которая заехала в большой лифт. Через открытую дверь я видела коридор отделения, но зайти туда не решилась. Через некоторое время в коридоре показался человек в светло-зеленой медицинской форме. Увидев меня, он притормозил, подошел к двери и суховато спросил:
– Что?
– Я хотела узнать, как моя мама.
– Узнают всё внизу. – Он взялся за ручку двери и хотел ее закрыть.
– Мне всё время говорят – стабильно тяжелое состояние, – попыталась остановить я его.
– Значит, так и есть, – пожал плечами врач и взглянул повнимательнее.
– Подождите… пожалуйста! Можно мне к маме пройти?
– Ты что? Никого не пускаем, тем более в таком виде.
– Но…
Всё, я поняла, что мои силы на сегодняшний день закончились. Силы, мужество, воля. Все закончилось.
– Пожалуйста… – повторила я и отвернулась, потому что совершенно не хотела рыдать на глазах у этого равнодушного или просто уставшего врача.
Я ведь не знаю, что он сейчас делал. Может быть, пытался в последний раз завести кому-то сердце. Наверно, тяжело работать в реанимации, где каждый день понимаешь хрупкость и ненадежность нашей жизни на этой земле, каждый день видишь, как уходят люди. Каждый день оказываешься не в состоянии помочь, удержать человека здесь.
– Фамилия как? – вздохнул врач.
– Веленина… То есть… нет… мама – Орловская.
– Жди здесь.
Я осталась под дверью, слушая непривычные звуки больницы. Лязгнула тяжелая дверь, поехал лифт, что-то загудело, опять стало очень тихо… И опять хлопнула дверь… И опять кто-то ушел… Нет, я не могла бы работать в больнице, особенно в таком отделении…
Мне показалось, что прошел целый час. Не знаю, почему врача так долго не было. Я уже передумала все. Принималась плакать. Даже хотела позвонить папе. Ведь надо же мне было кому-то сказать обо всем… Но потом взяла себя в руки. Если бы папа начал шутить или сказал, что ему сейчас некогда со мной говорить, я бы с ним поссорилась навсегда. Я стояла у большого окна и пыталась согреться о большую горячую батарею. Коленкам и ладоням, которые я прижимала к батарее, было горячо, а остальному телу – очень холодно. Сесть было не на что, поэтому я села на пол, прислоняясь спиной к батарее. И старалась ни о чем не думать, просто ждать. Потому что думать было невыносимо.
Наконец открылась серая дверь и вышел тот врач. Сейчас он снял шапочку и оказался под ней совершенно лысый. Та часть меня, которая при любых условиях способна видеть смешное, и сейчас увидела, как забавно, когда брови – мохнатые, на ушах растет светлая шерсть, а голова – абсолютно лысая. Помогает ли мне жить этот пересмешник, прячущийся внутри меня, или мешает? Не знаю. Когда как. Иногда я его ненавижу.
Врач погладил свою голову, как будто поправляя волосы, и надел обратно шапочку.
– Ну что, – сказал он. – Всё не так плохо.
– Уже не стабильно тяжелое, да? – с надеждой спросила я.
– Завтра переведем в терапию, – кивнул врач.
– Правда?
– Правда. Иди домой. Здесь нечего делать. Твоей маме… получше.
Я с подозрением взглянула на врача. Как-то он это так сказал…
– Точно? Вы не обманываете меня?
Врач усмехнулся и ничего не ответил. Я не знала, как с ним разговаривать, как понять, что он на самом деле имеет в виду.
– Девочка, иди домой. Сюда вообще заходить никому не положено. Вы только мешаете выздоравливать своим родным. Они все чувствуют, начинают волноваться… Иди.
– Но…
– Всё! Завтра с утра звони в регистратуру.
Он ушел, а я еще постояла под дверью. И стала спускаться по лестнице. Трудно описать это ощущение, когда где-то рядом твой самый дорогой, самый близкий человек – за дверью, за стеной, а ты не можешь подойти к нему, посмотреть на него, узнать, как он себя чувствует. Почему они ничего толком не говорят? Боятся, что родные будут рыдать, рваться в отделение, бросаться на врачей…. Наверно, так.
На улице было невыносимо холодно. Троллейбуса я не дождалась и пошла пешком. Бежать домой, как утром, у меня не хватило сил. Навстречу мне шла девочка-подросток с мамой. Мать отчитывала девочку, как я поняла из обрывка разговора, за то, что дочь что-то не то съела. Девочка огрызнулась, мать еще больше вскипела, девочка тоже вскипела… Так они и ушли, ругаясь и не зная, как на самом деле они счастливы, что у них нет других проблем, что они могут упоенно обсуждать, надо ли было девочке есть тефтели со сметаной перед уроком фехтования или можно было обойтись щами.
Я вспомнила, как читала сегодня мамины слова о том, что она хотела бы жить всегда в горах, пасти овец, смотреть на горы и на небо, растить детей… Овец, понятное дело, пасут мужчины, но вот если бы правда мама жила так – в любви, большой дружной семье, где-то в чудесной горной стране, где нет войн и солдат и все только пьют легкое вино, едят сыр с зеленью и поют песни, мама бы не попала в больницу с сердечной недостаточностью в неполные сорок лет. И я бы не шла сейчас совершенно одна по обледеневшей улице, а сидела бы у огня с братьями и сестрами и рассказывала бы им сказки. О чудесной стране, где никто никогда не умирает…