Я постояла у окна, посмотрела на город, светившийся сотнями огоньков. Огромный тридцатиэтажный монстр, недавно построенный в соседнем дворе, перекрыл небо напополам, но часть все же осталась. Сейчас в монстре зажигались окна, а по дороге вдали двигались редкие машины с яркими белыми сполохами фар…
Я все-таки легла, положила рядом телефон, по которому бежали и бежали безответные мошкинские признания в виде синих, желтых, фиолетовых и бордовых человечков, которым очень плохо от моей жестокости, равнодушия и нежелания играть с ними в глупые игры, взяла зеленую тетрадку, от моего неловкого движения она упала, и неожиданно выпал сухой цветок. Он, наверно, пролежал в тетради пятнадцать лет – когда это мама писала? Тогда же? Или чуть позже? Но давно. И цветок слегка приклеился к странице. Я подняла его. Крупный бледно-бледно-фиолетовый цветок на серо-серебристой ножке с толстыми листьями. Побледнел он, наверно, от возраста, а когда-то был очень красивым. Я пролистнула тетрадь. Нет, больше ничего нет. И главное, ни одного рисунка. Посмотреть бы, как мама рисовала, там, в горах…
Аккуратно, чтобы не сломать цветок, я отложила его подальше, перевернула телефон, чтобы не видеть даже краем глаза его беспокойный экран, и стала читать дальше.
«На ужине мы сидели рядом. Я видела, что Сережа нравится другим девушкам. Кто-то пытался обратить его внимание смехом, девушка напротив, с длинными распущенными волосами (здесь с такими волосами неудобно, в них лезут насекомые), нарочно два раза просила его передать хлеб, хотя могла и сама дотянуться. Но Сережа не обращал ни на кого внимание, пытался накормить меня – подкладывал еду, подливал чай, не очень вкусный, горьковатый и пустой. Я есть не стала, пила чай из вежливости и думала о том, что где-то там сейчас в горах сидит или идет то самое существо, которое должно почувствовать – хороший ли я человек. И подойти ко мне или не подойти. А если оно подойдет? Что мне ему сказать?»
Скажешь: «Привет, как дела!» – ответила с досадой я. Ну, мама, почему же ты такая!.. Мама верила в снежного человека… Просто детский сад, ясельная группа!..
«Сережа положил руку мне на ладонь.
– Поешь немного… – сказал он так ласково, как будто имел в виду что-то совсем другое.
Я помотала головой.
– Нет, не могу, не лезет как-то. Боюсь.
Сережа улыбнулся.
– Все будет хорошо. Я знаю.
То, что в Москве мне представлялось удивительным приключением и волновало меня все дни, пока я здесь, сейчас вдруг показалось мне совершенно невозможным. А вдруг снежный человек почувствует, что я – плохой человек, и не подойдет ко мне? И что, я дальше буду жить с таким ощущением? Но кто вообще это точно сказал? Не знаю… Просто, когда я услышала об этом, я сразу поверила. Поняла, что это так и есть».
Вот это правильная логика, мама! Услышала – и сразу поверила. Молодец!
«Ровно в девять я взяла полупустой рюкзак, в котором был свитер, фонарик и термос с все тем же горьким чаем, и отправилась в горы.
– Ася! – крикнул мне Сережа, который сидел неподалеку и невнимательно слушал разглагольствования двух девушек. – Ты пошла?
Я кивнула. Сережа помахал мне рукой.
– Пока! Удачи!
Я опять кивнула и ответила: «Спасибо», – но так, что это слышала одна я. Я потом скажу ему, что я не Ася. Меня зовут так, как назвали меня мои родители, и мне мое имя нравится. Я помню, слышу внутри себя теплый мамин голос, когда она говорила “Васенька”, помню папин голос: “Вась, иди, что покажу… Чудеса какие…” Папа, работавший в оборонной промышленности, изобретавший механизмы для самоходных передвижных установок, в свободное время любил отыскивать в журналах самых диковинных и красивых бабочек. Вот его бы сюда! Я только сегодня видела двух необыкновенно красивых бабочек. Одну успела зарисовать, другую нет, спугнула. Может, и прав Сережа, что нужно их фотографировать. Но для меня чудо в том, чтобы нарисовать то, что я вижу. Не знаю, как это объяснить самой себе… Как будто я забираю себе часть этого маленького чуда, если мне удается его нарисовать… Чуда меньше не становится – в этом главное волшебство».