Следующие двадцать или тридцать страниц тетради были склеены намертво, открепить их одна от другой было невозможно, мама проклеила все навсегда. А идущая следом запись была другой ручкой и уже настолько иным почерком, что я поначалу подумала, что это писал кто-то другой. Буквы тверже, выше, но убористее.
«Сегодня я позвонила Сереже и попросила его встретиться. Странно, но он сразу согласился. Мы не виделись с того дня, когда я ушла из лагеря. Сережа мне не звонил. Он и не знает моего номера. И я тоже ему ни разу не позвонила. Очень хотела, и нашла бы телефон – в группе у руководителя были все номера… Но не смогла. Что бы я ему сказала? А главное, что бы услышала в ответ?
Мы договорились встретиться на ВДНХ, Сережа предложил – встретиться у фонтана Дружбы народов. “Самое лучшее место!” – сказал он.
Я пришла заранее, села на лавочку. Погода была отличная, для середины марта – нереальная. Обычно в марте в Москве – снежная зима. Или мокрая зима. Или ветреная зима, когда последний зимний ветер пытается выдуть радостное предощущение наступающей весны. А в этом году весна наступила по календарю. Может быть, еще задует, еще пометет снегом с дождем, еще нападает снег на уставшую от холода землю… Но сегодня была настоящая весна. Я надела свитер и легкое пальто – персиковое. Мне его купила мама как раз за неделю до той последней поездки… Мама еще смеялась: “Ты как колокольчик в этом пальто, необыкновенный, оранжевый!”
Я увидела Сережу издали, а он меня не видел. Шел, красивый, весенний, в распахнутой куртке, с отросшими волосами – ему идут и такие волосы, неожиданно загорелый… Увидев меня, он помахал мне рукой, как доброй старой знакомой. Когда он подошел поближе, я встала. И он ахнул.
– То есть… – сказал он. – Хм… Вот как… Интересное дело… И… как… что…
– Сережа, это твой ребенок, – просто сказала я.
– Откуда мне знать? – прищурился он.
– Это твой ребенок, и ты это отлично знаешь.
– Нет, не знаю. И даже если так – то что?
Я растерялась. Как-то позабылись все слова, которые я хотела ему сказать. Про эти восемь с половиной месяцев… Про то, как мне было сложно в первые три месяца… Про то, что я очень рада, что у меня скоро родится ребенок… Все слова забылись.
Я стояла и смотрела на него – такого чужого и любимого одновременно.
– Чем я могу тебе помочь? – спросил, наконец, Сережа, видя, что я молчу.
От этого вопроса мне захотелось сразу уйти. И забыть эту встречу.
– Ты же понимаешь… – Сережа почему-то замолчал.
Я тоже молчала.
– Ты сама виновата во всем, – наконец выговорил он.
Я молчала, смотрела на него и пыталась увидеть то, что я видела в нем там, летом. Чем больше он говорил, тем меньше я видела в нем того Сережу, которого полюбила.
– Ты… с такими, как ты… таких девушек… в общем… Ты же не думаешь… я свою женщину еще не встретил… То есть… Может, и встретил… Но не тебя… Не надо было тебе соглашаться сразу со мной… гм… Такие не могут рассчитывать… ни на что…
Я не знала, на что отвечать – на какие из его обидных, несправедливых, невозможных слов. И не говорила ничего.
– Вот. – Сережа взъерошил волосы. – Вот так. Ася…
– Я – Вася, – зачем-то поправила его я.
– Да не надо мне с этим твоим именем еще нервы портить! – отмахнулся Сережа. – Вася она! Ну и радуйся, что ты такая дура!.. Помариновала бы меня, Вася, прогнала бы меня, может, я и… – Он замолчал, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. – А так…
– Я тебе хотела сказать… Ты приготовься морально – у ребенка должна быть твоя фамилия. Когда он родится, времени на размышление будет мало. Так что ты переживи это и приходи в загс, регистрировать ребенка.
– Когда? – спросил Сережа, слегка ошарашенный.
– Через две недели я ее рожу, потом дней через десять позвоню тебе. Ты будь готов.
– А… То есть… Готов… В смысле – готов? Это – она? А кто тебя заберет из роддома? А… То есть… родители… Я сейчас занят… Понимаешь… Я, может, скоро женюсь… Работой завален…
Я не стала ничего ему говорить, просто ушла. Зачем? Он и так мне все сказал. И, конечно, был прав…»