Я все-таки ответила настоящему папе:
– Да, папа, привет.
Наверно, я очень плохо это сказала, потому что папа что-то крякнул и замолчал. Потом все-таки проговорил:
– Я не понял. Что такое?
– А что такое, папа?
– Ты… ты почему со мной так разговариваешь?
Я посмотрела в окно. С тоской, с огромной, не помещающейся в мою душу тоской. Серой, как этот последний ноябрьский день. Тухлой, мерзкой, мокрой, дрожащей на тоненьких хлипких ножках тоской. И сказала:
– Прости. Не выспалась.
– А почему же ты, доченька, не выспалась? Это раз. Почему ты не в школе? Уже десятый час! Это два.
– И три?
– Ты плохо со мной разговариваешь, – угрожающе повторил папа. – Приди в себя. И три – что у твоей матери с телефоном? Хотел с ней переговорить накоротке. Надоело мне этот шур-шур насчет твоего поступления. Я нашел тебе институт. Как раз подойдет.
– Институт, где готовят мусорщиков?
– Да! Да!!! – вскинулся папа. – Кто-то должен утилизовать мусор на нашей планете! Это прекрасная профессия! Перспективная, гуманная! И есть шанс поступить на бюджет, как ты и хотела. Чтобы не зависеть от меня и смело мне хамить.
– Хорошо, скидывай мне контакты. Я посмотрю.
– Зубы мне не заговаривай, Алехандро, – прошипел папа. – Где мать?
– У-у… уехала, – сама не знаю почему, сказала я.
– С кем?
– Почему «с кем»? Одна уехала.
– Понятно… Понятно… Я давно что-то в этом роде подозревал… Передай ей… Передай ей… Что мне совершенно все равно… И еще передай… Что я могу и пересмотреть ваше финансирование, раз вы такие самостоятельные…
Я хмыкнула. Ничего себе! Папа – ревнует? Кого? Маму? Которую он никогда – никогда!!! – не любил. Но жизнь ведь такая странная штука… Наверно, папа привык за много лет, что мама его любит. Привык быть единственным и любимым… Даже если ему это совершенно и не нужно… А мама его любит. Наверно…
Зачем тогда мне любовь, если она так плохо выглядит? Надо сказать Мошкину, будет переваривать дней пять этот логический коллапс.
– Поняла, что передать? – нервно переспросил папа. – Вот так и передай!
– Да поняла, я поняла, успокойся.
Почему-то не хотела я ему говорить, что с мамой. Ни вчера, ни сегодня. Ночью еще была у меня такая слабина, я чуть было ему не позвонила… Но сейчас – нет. Тем более что пора бежать в больницу – все равно я не дозвонюсь туда, взорвусь.
Папа добавил несколько ничего не значащих фраз, передал маме «привет!!!» и отключился.
– Пойдем, еды дам, – кивнула я Робеспьеру, который послушно и мирно, как обычный, не царствующий, кот, соскочил со стула и потрусил передо мной на кухню.
– Дорогу дай! – сказала я ему. – Кто главный, тот и первый идет. Раз я тебя кормлю – я главная.
А раз папа меня кормит, то главный – он? Не очень приятный поворот мыслей. Ну и что. Пусть не кормит. Найду себе еще пятьдесят тупых мосек и буду с утра до вечера с ними гулять. Может быть, овчарку найду для выгула. Друг хотя бы у меня появится, настоящий. Еще можно в ресторане работать. И… вообще… можно кучу работы найти! Выслуживаться перед ним не буду.
Папа позвонил снова:
– А почему она трубку не берет? Не хочет?
– Не может, – вздохнула я. – Не скажу, не спрашивай.
– Ладно… Почему не может?
– Не может, и все.
– Она здорова? – вдруг спросил папа.
Я помолчала.
– Да, здорова.
– Алехандро… Ты звони, если что… Слышишь меня?
– Слышу.
Я положила трубку. Наверно, жизнь гораздо сложнее, чем кажется с первого взгляда. Чем больше пытаешься понять, тем меньше понимаешь. Только что мне казалось, что я вообще все поняла про своих папу и маму. Значит, нет.
Я шла пешком в больницу. В школе сейчас идет второй урок, химия. Дылда распинается, выступает, ходит по классу, выпятив впалую грудь, шелестя искусственными цветами и бряцая огромными бусами и серьгами, которыми она любит обвешивать себя, как елку. Завтра первое декабря – и впереди долгая-долгая зима. За которую я должна подготовиться к экзаменам, должна разобраться в своих отношениях с папой – буду ли я вообще теперь с ним общаться, раз всё так… Должна понять, как же мне поступить в Академию ФСБ, если туда девочек не берут. И все это будет, если мама вернется домой и наша жизнь потечет, как прежде. А если нет… Я тряхнула головой – даже думать не могу об этом.
В голове у меня засела одна фраза из маминого дневника, дочитать осталось совсем немного, но главное я за ночь прочитала. Узнала, молодец. Хотела узнать – и узнала. А засела у меня фраза о том, что у мамы никого, кроме «Сережи», то есть моего папы, так всю жизнь и не было. Никакой любви, никаких встреч – ничего… Я как-то об этом раньше не думала. Значит, так может быть? Конечно, мама еще сравнительно молодая… Но я не могу представить себе маму, спешащую на свидание… Получается, вся жизнь ее прошла без любви… Почему же так? Или она все эти годы любила только папу – вот такого, с его глупыми шутками, живущего в другом месте и плохо к ней относящегося? Разве можно любить человека, который тебя презирает? Или папа вовсе не презирает маму, а я чего-то не понимаю?