Я повернулась и пошла к подъезду.
Я слышала, как сзади ахнул папа. Конечно, он не ожидал. Конечно, я сто раз не права. Он меня растил. Приходил два раза в месяц или даже три, кормил и дарил подарки. Но что мне теперь делать, если я знаю правду о своем рождении и не могу больше на него смотреть?
– Алехандро! – крикнул папа, не очень громко и совершенно не зло. Как-то отчаянно. – Я сто раз звонил…
Я обернулась. Зачем он приехал? Он вовсе не звонил сто раз – я видела всего два пропущенных звонка. Но это не повод, чтобы приезжать. Он хотел мне что-то сказать? Спросить? Извиниться? Объяснить? Зачем он приехал с крокодильей мордой, она же йети? Для меня – так. Для других – не знаю.
Такая сложная правда. Такой огромный лабиринт компромиссов. Я не знаю, сумею ли найти из него выход.
Папа догнал меня у самого подъезда.
– Ты мог хотя бы приехать один, – сказала я.
– Просто… она меня не отпустила, – объяснил мне папа, как маленький мальчик. Как сказал бы Джонни или даже Глебушка, жалобно и серьезно. – Не отпустила, понимаешь? А ты не поднимаешь трубку. А Вася в больнице. И она мне сказала, что ты теперь все знаешь.
– Да, папа, я все знаю.
– И?.. – Папа спросил с совершенно непонятной мне надеждой.
Я смотрела на папу, он – на меня.
– И что? – повторил папа.
– Ничего.
– У тебя есть отец… – то ли спросил, то ли утвердительно сказал папа.
– У меня есть отец. У отца есть йети. Я в йети не верю. Всё?
– Нет… Подожди… Ты все время шутишь…
– Так же, как и ты, пап.
– Ты… Ты не понимаешь…
Мое лицо. Только постаревшее. С чуть-чуть нерусскими глазами. Самую малость нерусскими. Капля мордвы, две капли ираноязычных племен Кавказа, полкапли поляков. Глаза, привыкшие врать. У меня точно такие же глаза. И я тоже умею врать. Потому что не знаю правды. Возможно, пойду ее искать, так же, как искал папа. Папа – не нашел. Я – попробую.
– Когда пойму, я позвоню тебе.
– То есть…
– То есть позвоню, пап.
Папа пошел обратно к машине, чуть сутулясь, упрямо не застегивая куртку, не оборачиваясь. И правильно. Я бы тоже не обернулась. Тем более что оборачиваться надо очень далеко – в то далекое лето, когда началась моя жизнь на этой земле. Ведь она началась в тот самый момент, когда мама села в автобус и увидела симпатичного, ясноглазого, с взъерошенными волосами… Таким он ей показался…
Дверь в подъезд открыл мне Саша, как будто стоял под дверью. Я даже не удивилась такому волшебству. Таинственные незримые нити, и мы по ним ходим, делая друг другу больно, притягивая друг друга, запутываясь, неожиданно разрывая эти нити…
– Привет! – сказал Саша.
Я пожала плечами – недавно здоровались и прощались.
– Не спится после дежурства? – спросила я и теперь уже точно увидела за только что посаженными в мерзлую землю чахлыми туями пошатывающуюся от собственного несовершенства фигуру.
Я не стала звать Мошкина подойти поближе. Всем и так было плохо: и ему самому, и папе, который издали наблюдал – дошел до машины обратно, но не сел в нее – за моим разговором с Сашей.
– Нет. – Саша поднял воротник. – Это твой отец? – Он кивнул на папу.
– Похож?
– Очень.
– Бывший.
– В смысле? – Саша от неожиданности даже закашлялся. – То есть как?
– Бывший. Ненавижу его.
Мошкин, видя, что я задержалась с Сашей, стал потихоньку выдвигаться из-за дерева. Я знала, что на это уйдет вся его решимость. И он будет страдать издалека. И все равно ему придется пройти этот путь. Придется отвыкать от того, что рядом, пусть и на шаг впереди от него, всегда была я. С пятого класса, с тех пор как Мошкин перестал играть в машинки и, оглянувшись, увидел, что мир прекрасен, потому что в нем есть я. Он мне об этом никогда не говорил, потому что не умеет разговаривать.
Я снова взглянула на Сашу. На улице у него мгновенно проступил румянец. Приятное свойство… Наверно, вот так же, как сейчас мне от Саши, маме не хотелось когда-то отходить от Сережи Веленина, а хотелось только смотреть в его глаза, слушать его и даже рассказать о своем самом сокровенном… Я с подозрением взглянула на Сашу. Никто мне не обещал, что он лучше моего папы. Нет. Я не поддамся. А румянец так быстро проступает у людей с крепким здоровьем или у психов.
Я все-таки оглянулась на папу. Видя это, он тут же рванулся ко мне – так, как мог мой папа себе позволить рвануться. Сохраняя собственное достоинство и одновременно пытаясь успеть, пока я не скрылась в подъезде. Я бы и скрылась, но наперерез мне неслась, почему-то сильно прихрамывая, Нелли Егоровна с Алисонькой на руках, совершенно голой и несчастной – на ней не было ни куртки, ни шапки, ни ботинок. А впереди мчался грязный, мокрый, довольный всем Веня и громко тявкал.