Оба шагнули друг другу навстречу и остановились, несколько растерянно оглянувшись на меня.
Оглушительно где-то заиграла музыка. Где! В машине! Крокодилья морда собирала свои войска, расползшиеся по моему двору. Папа взъерошил волосы, пригладил, потоптался, хотел послать мне воздушный поцелуй, вспомнил, что мы еще не наладили отношений, зачем-то щелкнул в воздухе пальцами – то ли в такт крокодильей музыке, то ли подзывая официанта – у нас в доме сбоку кафе, может, и подбегут, машина хорошая…
Я улыбнулась своим собственным, мгновенно развеселившимся мыслям. Папа не так понял мою улыбку, обрадовался:
– Ну… вот… так бы сразу… а то… «не буду… не скажу…» Алехандро, ну…
Мокрый тяжелый ком рухнул с высоты нашего двадцатиэтажного дома. Прямо на нас. Папа еле успел отскочить, меня оттолкнул Саша и сам в последнее мгновение шагнул в сторону.
– Вот это да… – Папа переводил голову туда-сюда, отряхивая хлопья мокрого снега с головы. Я не стала смеяться и шутить, хотя вот он сейчас был передо мной – растерянный, самый настоящий снежный человек.
– Рафтан! Рафтан! – страшно закричали наперебой два таджика, чистящих крышу. – Давай уходи!
– Ага… – сказал папа. – Видишь, Алехандро, даже дворники прогоняют меня со двора…
– Прогоняют – уходи, – пожала плечами я.
Саша, только что спасший меня как минимум от сотрясения мозга, засунул руки в карманы и не стал прощаться за руку с моим дорогим папой.
– Ты не потеряла мой номер? – спросил Саша.
Я ничего не ответила. Номер его был у меня в кармане. Но я ничего ему не ответила. Я смотрела, как папа бежит к машине, оборачиваясь и что-то показывая рукой таджикам. В машине гремела музыка, все громче и громче, папина жена Лариса пересела за руль и сейчас прихорашивалась, глядя в переднее зеркальце. Надо было мне уйти домой ровно две минуты назад.
Папа потоптался у машины. Оглянулся, открыл дверь, помедлил, захлопнул ее и вдруг резко развернулся и пошел обратно ко мне.
– Если ты думаешь… Все не так было… Я всегда… Я не знаю, что именно Вася тебе сказала… Все не просто.
– Я знаю, – сказала я. – Я вижу.
– То есть я… – Папа взглянул на Сашу. – Алехандро… гм… а это кто?
Саша молча улыбался. Мне на самом деле подходит такой человек.
– Не знаю, – пожала я плечами.
– В смысле? – мгновенно взвился папа. – В смысле «не знаю»?
– Папа, я даже не знаю, кто ты. Не очень уверена, кто я. Как же я могу знать, кто этот человек? Йети. Устраивает тебя?
Папа редко краснеет. Но сейчас на его смуглой коже отчетливо проступил румянец. Приятно, когда ты окружена такими искренне краснеющими мужчинами.
– Всё! – сказал папа. – Всё!
Если бы крокодилья морда не выглядывала бы сейчас из машины и не махала папе рукой в длинной-длинной, выше локтя, зеленой перчатке, медленно, настойчиво, долго – папа бы еще что-то сказал. Но ему было обидно, неловко, и он, упрямо опустив голову, потопал к машине. Поскользнулся, чуть не упал. Но – не упал! И не обернулся.
– Пока! – сказала я Саше.
– Но я не йети, – смеясь, негромко проговорил Саша.
– Разберемся! – ответила я и пошла домой.
Я видела, что Саше очень хочется пойти за мной, поехать вместе в лифте – он явно живет где-то выше нас, еще что-то спросить… Но он лишь улыбнулся и за мной не увязался.
Чтобы не изводиться мыслями о маме, о папе, о Надежде Ивановне, о дяде Коле, о Мошкине, о Саше и не ждать мучительно утра, я написала себе на листочке план действий на вечер, план из шестнадцати пунктов: 1. Убраться в шкафу. 2. Подготовиться к тесту по информатике и по физике. 3. Выучить три стихотворения Блока. 4. Вымыть пол. 5. Вымыть зеркала. 6. Погладить все стираное и не глаженное. 7. Вымыть холодильник – как раз там почти ничего нет, легко будет мыть. 8. Помыть всю обувь. 9. Протереть двери… и так далее.
Я взялась за дело, и когда я дошла до пункта 7, на часах было половина первого, я умылась, легла и мгновенно уснула.
Следующим утром я решила сходить на два первых урока и потом поехать за мамой. Я все боялась наткнуться на Дылду, которая шмыгала туда-сюда по коридорам, бдительно выхватывая взглядом тех, кто не был у нее на первых уроках и заявился только сейчас и теперь прячется от нее по коридорам, а также тех, к кому она вечно привязывается, в частности – меня. В чем бы я ни была одета (а я одета всегда нормально), как бы ни написала недавнюю контрольную, Дылда найдет, что мне сказать лишнего. Потому что все ее слова – лишний мусор, как тот, что мы собираем на берегу реки. Без него человечество прекрасно могло бы обойтись. Так же как я – без Дылдиных зловредных слов.