Татьяна Юрьевна не нашлась, что сказать, и поэтому процитировала Евангелие:
– «Гнева нет во мне» – сказано в книге пророка Исайи! – прошелестела она. Громко так прошелестела, отчетливо.
– А! – обрадовалась я, ведь именно на это ссылались в посте, который так заинтересовал меня. – А дальше? Вы знаете, что там дальше?
Мама дернула меня за рукав, но я сделала вид, что не понимаю ее намеков. Татьяна Юрьевна злобно сверкнула очками.
– Не фарисействуй в храме! Там так написано!
– Да уж конечно! – засмеялась я. – Дальше говорится: «Если кто противопоставит мне в нем волчцы и терны, Я войной пойду против него, выжгу его совсем». Ясно сказал: «Выжгу!» Я специально выучила!
– Зачем, Сашенька? – искренне ужаснулась моя мама.
– Мне интересно, мам. И чтобы парировать, и чтобы знать, и чтобы сочинение писать… о добре и зле.
– Я сомневаюсь, Сашенька, что у вас будут такие темы сочинений… все-таки у нас светское государство…
Татьяна Юрьевна обрадовалась новому повороту темы и завелась насчет того, что нужно, чтобы церковь, как до Великой Октябрьской революции, стала частью государственного аппарата, влияла на вся и на всех, а я потянула маму за рукав, шепча:
– Тебя втягивают в антигосударственный заговор, пошли…
Мама засмеялась и, пожелав Татьяне Юрьевне всего самого доброго, взяла меня за руку и пошла со мной. В тот момент, наверно, я немного совместилась в ее голове с образом ее дочери, о которой она мечтает и тоскует, пока я тут бегаю, топаю, громко чавкаю, говорю резкие и неправильные, с ее точки зрения, вещи, все критикую, философствую, гуляю с чужими собаками, чтобы почувствовать себя финансово независимой от папы, занимаюсь не понятным никому волонтерством. И вообще… Пока я рядом с ней такая «не та»…
Я подумала – не рассказать ли мне Мошкину обо всем об этом. Вдруг он поймет… Ведь он так рвется стать моим другом… Я открыла рот, а Мошкин вдруг сказал:
– Димон… это… он…
– Мяка? Друг твой? Забываю даже, как на самом деле его зовут…
– Да… это… Мяка… Настюхе предложил встречаться… А она отказалась…
– Почему? – вздохнула я.
Начинается… Хуже мальчишеских сплетен – только разговоры о чужих собаках, которых ты никогда не видела, и тебе надо слушать, как смешно она подпрыгнула, смешно залаяла, смешно вылизала чью-то пятку, высунувшуюся утром из-под одеяла, смешно съела все котлеты, забравшись на стул, смешно рычала на курьера, смешно выла в купе, которое пришлось выкупить целиком из-за нее, смешно съела старую дореволюционную книжку… Но когда заводятся мальчики и начинают рассказывать друг о друге всякие небылицы или свои жалкие секретики, которые им доверил их лучший товарищ…
Мошкин независимо хмыкнул и по-молодецки расправил плечи, почему-то похлопав себя по довольно куцым бицепсам. Выглядел он при этом еще глупее, чем когда он гыкает, краснеет и смеется без повода.
– Ну это… как… – Мошкин показал что-то руками.
Я не поняла.
– Что?
– Ну это… Не хочет… Настюха… не хочет…
По тому, как он неудержимо стал смеяться от своих собственных слов, я догадалась, что Мошкин вкладывает что-то не совсем приличное в слова. И ржет сам от неловкости.
Он смеялся, смеялся. Потом вдруг перестал. Остановился посреди тропинки, по которой мы шли уже к троллейбусу из парка, повернулся ко мне, перегородив мне путь, и спросил:
– А ты?
– Что – я?
– Ты… это… будешь… это… со мной…
Я обошла его и направилась дальше по тропинке. Мошкин снова перегородил мне путь, попробовал даже взять меня за плечи.
– Я… это… предлагаю тебе… это… встречаться.
– Леш… Давай так не будем это решать, хорошо? – Я решительно освободилась от его неловких рук и пошла вперед.
Мошкин густо покраснел, двинулся за мной, что-то бубня. Я прислушалась.
– Давай еще раз, погромче, Мошкин!
– Говорю… – проорал Леша, наступая на меня, – у меня… это… есть девушка! Да! В этой… в Голландии!
– Да ты что… м-м-м… молодец какой! И что она? Как вообще Голландия?
– Там… это… всё… – Мошкин набрал побольше воздуха и проговорил заученно – готовился, наверное, мальчики часто свои шутки заранее готовят, находят в Сети и рассказывают потом, иногда шутка идет по Сети, и они одно и то же все рассказывают, выдавая за свое. – Все, что… это… нужно… для жизни – тюльпаны, наркотики и проститутки!
– А девушка твоя проститутка, что ли? – удивилась я.