Я повернулась и пошла по дорожке. Не знаю, почему-то от папы мне все обидно слышать. Если бы такую ерунду сказал Мошкин, мне бы было все равно. Я бы только хмыкнула и ответила ему тем же. А тут – невероятно – но я почувствовала, что у меня даже закипают слезы. Может быть, папа действует на нас с мамой одинаково – ведь она часто плачет после телефонных разговоров с ним? Может быть, он ей тоже хочет отрезать язык? Хотя вряд ли. Мама не такая языкастая, как я.
– Алехандра! – крикнул папа.
Я не обернулась, шла дальше, подумав – вот еще раз хотя бы позовет, я обернусь. Но папа кричать не стал. Позвонил. В кармане у меня забурчал телефон, и Сири объявила: «Папа. Белая обезьяна со сложенными лапами». – «Сама ты белая обезьяна!» – ответила я ей.
– Да, папа.
– Вернись немедленно. Я тебе не мальчик, чтобы бегать за тобой.
Я помедлила, но все же вернулась.
– Будешь дальше рассказывать? – как ни в чем ни бывало спросила я.
Папа прищурился.
– Попробую. На чем я остановился?
– На советском строе. И на аспирантуре.
– Да, вот именно. У нас, знаешь, как все было… Я в какое-то время чуть не загремел по политической статье… Да-да!
– А что ты делал? Устраивал диверсии?
– Дитя своего времени! – покачал головой папа. – Какие там диверсии в наше время! Нет, я распространял самиздат. Литература такая, которую не разрешали издавать или печатали очень маленьким тиражом, и купить ее можно было только за границей. Это сейчас можно пойти в книжный и купить все, что вздумается. А у нас книжные были завалены мусором. Никто уже и не помнит теперь всех этих писателей.
– А то теперь книжные не завалены мусором! – засмеялась я. – Ты давно был в книжном магазине?
– Так, знаешь, или я рассказываю, или ты замечания вставляешь.
Я увидела, что любое мое слово сейчас будет бесить папу. Решила помалкивать.
– Ну вот. Я перепечатал сам Солженицына – сидел и печатал на машинке недели две. Знаешь, что такое печатная машинка? Это тебе не компьютер.
Я молча кивнула. Мой папа любит рассказывать, что он жил в то время, когда еще не было холодильников, телефонов, цветных телевизоров, шариковых ручек, однополых браков, электричества и ядерного оружия. Мне кажется, он преувеличивает, но сейчас я встревать не стала.
– Я печатал через копирку – знаешь, что такое копирка? По пять экземпляров. Ошибку сделаешь – все доставать нужно, замазывать на каждой странице и дальше печатать. Так месяца три печатал. И пустил по рукам, чтобы люди знали правду.
– Какую правду? – вздохнула я. Нет, не получится молчать. Про то, что две недели у папы тут же превратились в три месяца – это еще ладно. – А Шаламова нельзя было почитать, чтобы узнать, как ты выражаешься, правду?
– Шаламова? Его тоже не печатали, ты что, Алехандра! Кроме стихов, кажется… Так, слушай, не перебивай! Я хотел что-то изменить в нашей жизни, понимаешь? А изменить можно только через сознание.
– Ты был диссидентом? – удивилась я.
– Не совсем… Но… Я активно был против советского режима. Я делал все, что в моих силах, чтобы люди поняли – так жить нельзя.
– Как, папа?
– В страхе.
– Чего лично боялся ты?
Папа остановился.
– Что ты хочешь доказать? Что мы жили лучше, чем вы сейчас? Что я зря боролся?
– Да я просто спрашиваю, пап… – Я дотронулась до его плеча. – Против чего ты боролся? В каком страхе жил? Зачем хотел сломать или раскачать систему?
Я могла задать папе еще очень много остроумных вопросов – например, не был ли он американским, китайским или немецким шпионом. И в какой связи это все находится с его походом на Тянь-Шань. Но не стала.
– Я… – Папа задумался. – Ну, понимаешь, Алехандра, мы жили плохо. Одинаково. Все жили одинаково.
– Одинаково – это плохо? – искренне удивилась я.
– Конечно.
– Я думала, бедно – это плохо. Нечестно – это плохо. А одинаково…
– Да! Да! – выкрикнул папа. – Жили – одинаково плохо! Убого! На грани нищеты! У нас не было колбасы! Нормальной одежды! Хороших книг! Мы макулатуру сдавали, чтобы хорошую книгу купить!
– Зато хорошие книги были на вес золота, и бумага не пропадала, шла на переработку, – негромко ответила я. А что, я буду молчать и слушать всю эту ахинею только потому, что ее произносит мой папа?
– Мы были пугалом! Нас боялись! – прищурившись, продолжил папа.
– Боятся – значит, уважают! – попробовала свести к шутке я.
– Никто нас не уважал! Никто совок не уважал!
– А космос? А наука? А образование? А медицина? Армия, флот, урожаи, танки, машины…