Я взглянула на полочку, где стояли две фотографии маминых родителей.
– На мой взгляд, вообще не похож. Я думаю, это вообще не он.
– Сашенька!!! – Мама вся покраснела. Набрала полную грудь воздуха и отчеканила: – Это – мой дядя – брат – моего погибшего отца. Понятно тебе?
– Понятно.
– И я должна ему помогать. Чем могу.
Я кивнула, убрала в холодильник чищеные яблоки – какой уж тут пирог. Моськи постепенно пришли в себя, зацокали по паркетной доске, пришли на кухню, уже крутились под ногами.
– Видишь, они совсем никому не мешают, даже веселее с ними… А что он делает? – Мама с ужасом смотрела на Веню, который сел около свободного стула и деловито начал грызть ножку. Алисонька, как стояла, так и присела и надула лужу.
– Одна описалась, другой подгрызает папин стул, чтобы, когда папа пришел, он свалился бы на пол, прямо в ее лужу.
– Не смешно, Сашенька, – сказала мама. – Позвони папе и извинись за сегодняшнее.
Вот интересно, у нее заранее виновата я. Как преступник, условно выпущенный. Может, мне взять и обидеться на всех них? Запереться в комнате, надеть наушники и раствориться в Интернете? Там можно быть сутками, и скучно никогда не станет. Читать все подряд – про все – какой длины хвост у тарантула, как спариваются моллюски или вообще не спариваются, кто собирается расшифровать язык дельфинов, сколько дней цветут эдельвейсы – хаотичный набор информации, затягивающий тебя по уши, смотреть чужие фотографии, заходить в разные группы, искать кого-то, смотреть видео, фильмы… Я не играю, не люблю. Но можно попробовать и поиграть в какие-нибудь логические игры.
– И кстати, займись собаками! – как ни в чем не бывало сказала мама. – Что там им нужно? Погуляй, покорми, ты же все знаешь. Какая им еда нужна?
– У них два дня голодовка! Пока дома писаться не отучатся! А потом… – Я быстро взглянула на маму, которая сосредоточенно заполняла какую-то анкету в компьютере, – потом будем им варить кашу.
– Кашу? – Мама на секунду оторвалась от анкеты. – А я думала, собачий корм…
– Нет, у них понос от этого корма. Кашу. Им Нелли Егоровна всегда варит кашу на три дня.
Говоря, я подошла к описавшейся Алисоньке и одним движением вытряхнула ее из юбчонки. Выбросив юбку в мусорку, я ткнула растерявшуюся и начавшую отступать от меня с рычанием Алисоньку мордой в лужу и шлепнула по попе. Она попыталась меня укусить. Тогда я шлепнула ее еще раз. Мама покосилась на меня, но, на удивление, ничего не стала говорить.
– Сюда иди! – позвала я Веню.
Не думаю, что он понял, что я говорю, но тоже попятился. Я схватила его, ткнула заодно в Алисонькину лужу, потом в прогрызенный стул. Веня стал отчаянно, хрипло лаять, вырываться, исцарапал мне все руки и искусал – он-то мастер на это.
– Ну, так-то уж с ними не надо! – покачала головой мама. – Так, ну все… Я сделала заказ на экспресс-визу… Ужас… Столько денег. Ну ладно. Хоть на поезде можно доехать, близко, хорошо.
Я молча смотрела на маму. Ведь и у меня есть предел. Почему они такие жестокие и говорят при этом, что жестокая я? Кто из нас чего-то не понимает? Из всех этих почти смешных и полусерьезных мелочей складывается невыносимая жизнь. Моя невыносимая жизнь. Может быть, мне уйти куда-нибудь? А как же одиннадцатый класс, Академия? Надо посмотреть, нет ли филиалов Академии где-то в другом городе. Где папа не будет обязан, как хороший отец, приходить ко мне полтора раза в месяц, а мама не будет убиваться из-за моей черствости и непохожести на ее настоящую дочь, которую она забыла в роддоме.
Пока я переодевалась в гардеробе, я уже поняла – что-то случилось. Бегали училки туда-сюда, наш вечно сонный охранник не сидел за стойкой, а стоял у высокого зеркала, полностью отражаясь в нем, и казалось, что их два – два «дяди Миши», толстых, невыспавшихся, в черной мятой форме, встревоженных и никогда ничего не знающих.
Когда по вестибюлю понеслась, как встревоженная птица, яркая и растрепанная, Дылда, я уже успела от кого-то услышать слово «в заложники». Все переглядывались, перешептывались.
Я спросила у Бобошкиной, которая стояла у решетки, отделявшей закуток с вешалками от вестибюля, и держалась за нее руками с таким видом, как будто это ее взяли в заложницы:
– Ты не знаешь, что там такое?
– Леша… – прошептала Анжелика.
Понятно, что для нее в школе есть только один Леша – Мошкин.
– Что – Леша?
Она метнула на меня страшный взгляд. Глаза у Анжелики большие, темные, навыкате, и если она злится и смотрит на тебя при этом (а чаще всего на меня она смотрит, именно когда ей очень плохо от злости, ревности, ненависти, когда она просто не может не смотреть!), то возникает ощущение, что из этих глаз на тебя изливается какая-то мрачная, тягучая, невидимая, но ощутимая энергия. Хочется побыстрее уйти. Единственный способ отразить эту энергию – рассмеяться. Что я и сделала. Бобошкина мгновенно покраснела.