Сейчас Дылда мельком взглянула на меня и показала мне кулак. Я пожала плечами. Я-то что?
– Могу помочь… – раздался чей-то голос.
Я обернулась. Что ему надо? Наш местный «наркобарон», распространитель наркотической жвачки и курительных смесей, высокий, красивый и одновременно отвратительный Ваня Лучик. Только даром имя такое хорошее. Может, потерялась какая-то буква, или ошиблись когда-то при записи… Наркобарон Лучик. Ужас. Как подтверждение тотальной несправедливости жизни.
Я даже не стала ему отвечать. Что у нас может быть общего? Ваня заговорил, и я поняла, что сарафанное радио, как часто бывает, все уже переврало, и Лучик думает, что я была в классе вместе с Мошкиным и теперь мне тоже может попасть.
– Давай так. Могу помочь, чтобы англичанка все быстрее забыла. Я попрошусь перевестись в вашу группу по английскому… – улыбаясь и привычно зорко поглядывая по сторонам, заговорил Лучик. – Буду шантажировать англичанку… Скажу – вот сдам ЕГЭ на тройку, тебе премии не будет, класс самый плохой дадут в следующем году…
– А тебе, Ваня, зачем это надо? – все-таки спросила я, просто из любопытства.
– Так ты мне заплатишь! – удивился Лучик моей несообразительности.
– Чем?
– Не тем, чем ты подумала! – хохотнул Лучик. – Договоримся! Деньгами! Ты уже работаешь, я знаю, деньги есть…
– Не хватает? – прищурилась я.
Ненавижу Лучика. И ведь держат его, не выгоняют, хотя все знают, что от него столько бед в нашей школе. Одного такого парня посадили через полгода после окончания школы, из прошлого выпуска. И я помню, как Дылда, которой всегда больше всех надо, предупреждала того: «Сядешь!» Он и сел. Но Лучика голыми руками не возьмешь. У него обеспеченные родители, отмажут. Еще учиться в хорошем институте будет, на платном, хотя у него выше тройки ни одной оценки нет. Надо спросить у папы, когда у нас будет с ним следующий диспут на тему политики, за это ли он «боролся с системой», как он сам выражается.
– Короче, я предложил, – зевнул Лучик. – У вас будут проблемы. Сейчас антитеррористическая программа. Затаскают в прокуратуру. Лучше сразу все решить. Пусть англичанка скажет, что ничего не было. А для этого что надо? Купить ее или запугать.
Я отошла от мерзавца и встала у другого окна. Даже бесполезно ему что-то говорить. Он – другой. Он слышит и видит другое.
Через некоторое время за моей спиной раздались внятные вздохи. Неподалеку уселся на лавочку для болельщиков, которую сейчас вынесли из зала, Мошкин, и почему-то один, без Мяки.
Я раз обернулась, два – он не подходил, ничего не говорил, только вздыхал, рассматривал свои некрасивые пальцы и громко разминал их с отвратительным хрустом. Сейчас меня все раздражало в Мошкине, весь он казался кривым и убогим. Я помнила это жалкое видео, которое он записал, видела, как беспомощно он болтался в руках у Дылды…
– Алекса, Алекса… – наконец заговорил Мошкин, придвинувшись по лавке ближе ко мне. – А ты… это… в теорию эволюции веришь?
Я посмотрела на Мошкина.
– Чего ты хочешь?
– Ты в теорию эволюции веришь? – повторил Мошкин, как будто не слыша моего тона.
– Ну не верю, и что?
Мошкин засмеялся. Смеяться ему не хотелось, но он не знал, как ему быть, что сказать, чем привлечь мое внимание, и смеялся.
Я отвернулась. Иногда пребывание в школе кажется мне похожим на заточение. Вон за окном идет снег, сквозь плотную пелену облаков вдруг проглянуло солнце и просто волшебно осветило наш убогий школьный двор. А я заперта в этом вшивом домике, где мальчики, которые уже могли бы работать на заводе или строить дороги, ходят ноги враскоряку, один продает «легкие» наркотики, другой только что устроил жестокий цирк, заперся в классе с учительницей и выставлял какие-то идиотические требования…
– А в бога веришь? – продолжал настаивать Мошкин.