Глебушка встал и, наступив на ноги мне, Джонни и папе, сидевшему у самого прохода, ловко вылез из ряда, добежал до сцены, залез на нее, секунду хлопал глазами от яркого света, потом подошел к опешившему кролику и дернул его за круглый мохнатый хвостик.
– Не ходи!
– А… – сказал артист, на секунду выйдя из роли, и я поняла, что тот странный ломкий голос, которым разговаривает кролик и который делает его похожим на заболевшую бабушку, вовсе не его настоящий голос. – «На лесной полянке, где растут пенечки… Бегает в панамке… рыженький грибочек…» – пропел кролик уже прежним, кроличьим, голосом очень странную песню и замолчал, потому что Глебушка, совершенно освоившийся на сцене, подошел к декорации, изображавшей дверь, и попытался ее открыть.
Дверь легко открылась, за ней стояла артистка, игравшая девочку, и подтягивала колготки, высоко задрав свою бело-голубую пышную юбку. Артистка открыла рот, резко его захлопнула, хохотнула, подбоченилась, секунду оглядывала сцену, зал, потом вдруг стала резко тянуть на себя дверь. Кролик, который уже совсем пришел в себя, танцуя, подошел к Глебушке, попытался подхватить его под мышки. Но Глебушка-то тяжелый! Он не дался. И побежал по большой сцене, задевая предметы, хохоча, комментируя происходящее на одном из известных Глебушке языков и не известному никому из артистов. Те снова опешили.
В зале уже был шум. Кто-то смеялся, кто-то громко возмущался, к сцене бежала и все никак не могла добежать бабушка-служительница в синем костюме с золотыми нашивками на карманах. Из-за кулис показался медведь, которого еще не было в спектакле.
Я взяла у Джонни, так и сидевшего в телефоне с наушниками в ушах, программку. Нет, никого похожего на медведя, тем более русского народного, в картузе с розой, в пьесе не было. Наверно, кто-то из работников надел костюм, чтобы не срывать окончательно спектакль. Или сам режиссер. Откуда режиссер смотрит спектакль? Некоторые режиссеры, я читала, только слушают. И сразу слышат вранье. Может, так и с людьми поступать? С обычными… Если кажется, что тебе человек врет, отвернуться и слушать. И фальшивые ноты сразу будут слышны…
Я посмотрела на папу. Папа сидел, прикусив губу, то и дело порывался встать. Но не вставал. Приподнимался и садился обратно. Он не знал, как поступить. Мне стало его ужасно жалко. Когда за Глебушкой побежал русский медведь, мой полубрат издал оглушительный крик и понесся стрелой в противоположный конец сцены. Там его уже поджидал кролик, но Глебушка удивительно ловко для своего телосложения юркнул у него между ног, подтолкнув его то ли случайно, но ли нарочно. Кролик упал, стал болтать ногами, чтобы дети в зале думали, что это такая веселая игра. Дети так и подумали, стали хохотать.
Глебушка тем временем полез на странную конструкцию, стоявшую слева у края сцены. Было похоже, что на сцену хотели вытащить громадную, в два раза больше человеческого роста, металлическую кровать с шариками на изголовье, но она не влезла и ее распилили ровно посередине. Конструкция стояла на двух передних ногах и еще опиралась на большую прозрачную тумбу, чтобы сохранять равновесие. Я подумала, что и в жизни так бывает. Иногда не понимаешь, отчего человек так уверен в себе, в своих действиях. Просто у него есть какая-то не видимая никому подпорка, основа, широкая и устойчивая, благодаря которой он преодолевает все невзгоды. Додумать это мне мешал страшный шум в зале.
Дети уже все хохотали, некоторые взрослые тоже, бабушка-администратор наконец добежала до сцены и так стояла рядом, растерянная – не лезть же ей было на сцену. Медведь шел на Глебушку с широко расставленными руками. Глебушка был уже на этой полукровати, все-таки залез, молодец, и пытался теперь отодрать огромную подушку, но она оказалась приделанной. Тогда он стал на ней прыгать. Этого не вынесли мальчики в зале, и парочка Глебушкиных ровесников уже неслась к сцене.
Папа закрыл лицо руками и опустил голову.
– Не переживай! – шепнула я.
Что я еще могла сказать? Я бы могла пойти забрать Глебушку со сцены, но не стала. Почему точно – мне сложно объяснить. Причина… комплексная. Мне было и стыдно, и смешно, и неприятно, и одновременно я чувствовала довольно острое злорадство – злую радость оттого, что так позорно сейчас разбиты в пух и прах все педагогические опыты крокодильей морды, папиной жены. Что мне до нее? Да ровным счетом ничего. Разве что я умею считать и понимаю, что Джонни появился на свет, когда мне не было и двух лет. Виновата ли она, что мои папа с мамой расстались? Не знаю. И даже не очень хотела бы узнать. Но никакой любви к ней я не испытываю, напротив. Может ли в такой ситуации помочь папин универсальный совет «пожалей ее»? В смысле – приподнимись над ней, испытай свое нереальное превосходство и с этой высоты пожалей. Да, пожалуй. Хотя мне категорически не нравится этот жестокий совет. Но как избавиться от ненависти – не знаю.