Мошкин испортил мне настроение окончательно. Завтрак я съела автоматически, не замечая вкуса, хотя мама испекла мои любимые булочки с корицей. Мама замечательно печет, она могла бы быть профессиональным булочником, если бы у нее была предпринимательская жилка.
Я думала о предстоящих войнах, о перенаселении в дикой Африке, о нехватке воды в Индии, из-за чего они пьют грунтовую воду и болеют, о Ближнем Востоке, откуда уже хлынули в Европу первые волны недовольных и крайне активных людей… Думала и не обращала внимания на то, что Мошкин бомбардирует меня новыми сообщениями, состоящими, как можно догадаться, из знаков препинания и символов.
На улице я поняла, что немножко переоценила свои силы. Побаливала голова, от холода стало саднить горло, и защелкали уши. Я крепкая и закаленная, и вчера не простудилась бы, если бы не была расстроена из-за папы. Я, сколько себя помню, от расстройства заболеваю.
У подъезда стоял совершенно синий от холода Мошкин. Ах, вот что он имел в виду своими значками! Что он замерз! А сказать нормально, по-человечески, это нельзя было?
– П-привет, Ал-лекса… – пробормотал Мошкин неслушающимися губами.
– Привет! – вздохнула я. – Ну ты дурак! В подъезде хотя бы ждал!
– К-куда идем?
Я взглянула на Мошкина, ничего не ответила, лишь убыстрила шаг. Потом остановилась, развернулась и пошла обратно.
– Т-ты куда? – Мошкин еле говорил от холода.
– Пошли, погреемся, чаю попьешь.
– Нет! – крикнул Мошкин.
– Ты что? Я танцевать на столе голая не буду…
Зря я это сказала. Мошкин, и без того синий, побурел, стал смеяться, закидывая голову, хлопать себя по бокам.
– Давай иди. Мне не надо, чтобы ты из-за меня заболел.
Мошкин вдруг притих, посмотрел очень серьезно, кивнул, сглотнул, спросил:
– А т-твоя мама?
Я хотела сказать, что мама как раз таких убогих и любит, каким сейчас выглядел Мошкин, но не стала.
Мама, как можно догадаться, всплеснула руками, разохалась, побежала ставить чайник. Вот когда я пришла вчера из театра замерзшая, она меньше охала.
В прихожую вышел Робеспьер, страшным взглядом посмотрел на Мошкина. Однажды Робеспьер написал в ботинки маминому ученику, десятикласснику, который всегда сидел развалясь на стуле и вечно портил маме нервы. Но сделал кот это зря. Маме пришлось покупать ученику новые ботинки, которые стоили, как десять маминых занятий. Так, по крайней мере, ей сказали родители ученика.
Я взяла Робеспьера на руки. Мошкин неожиданно расплылся в улыбке и протянул руку к коту. Я отодвинулась.
– Он дикий. Не любит ласки.
Робеспьер и у меня на руках замер в напряжении, готовый в любой момент спрыгнуть. Я отнесла его в свою комнату и на всякий случай прикрыла поплотнее дверь.
За чаем Мошкин сидел красный, уже не от холода, а от смущения. Мама завела с ним разговор.
– Ты тоже волонтер? – спросила мама, подкладывая Мошкину печенье с лимоном и булочку с корицей.
– Ага, – ответил Мошкин.
Мне показалось, что он не понимает, ни что он ест, ни о чем мама его спрашивает.
– Точно ты волонтер? – переспросила я.
– М-м-м… тощо… – кивнул Мошкин и запихнул в уже набитый рот еще одно печенье – золотистую трубочку с грецкими орехами.
– С Сашенькой вместе? Молодец. Тебе чаю с сахаром?
– Мам, да наливай любого! Они в школе не разбирают, что пьют.
Мошкин с обидой посмотрел на меня.
– А… – Мама замялась.
Я видела, что мама не знает, что спросить, а сам Мошкин отчаянно жевал, хватал разное печенье – оно выглядело аппетитно, да и просто – когда жуешь, не надо говорить.
– Мам, он не умеет разговаривать, что ты его спрашиваешь! Да, Леш?
Мошкин с еще большей обидой замотал головой. И отхлебнул огромный глоток горячего чая.
– Ты куда будешь поступать? Ты же в Сашенькином классе? Она мне о тебе рассказывала. Я знаю, ты с ней дружишь…
– Он-то со мной дружит, только вот я с ним не дружу, – заметила я.
Мошкин закашлялся. Мама громко засмеялась. Запертый Робеспьер стал скрестись из комнаты.
– Выпусти кота, Сашенька. Он хочет пить, наверно. Или в туалет.
– Он хочет надуть в ботинки Мошкину, мам, – объяснила я. – Леш, ты согрелся?
– Да, – сказал Леша, наконец проглотив все, что было у него во рту. – А моя мама… это… пирог… это… там… берешь… это… черемуха… вкусно… это… я… это… гы-гы-гы… – Мошкин стал сам смеяться, потому что никак не мог сформулировать и договорить до конца одну-единственную мысль.