– Я просто тоже… это… думал… в Академию…
– Физкультуру сначала сдай! – отмахнулась я. – Какой из тебя разведчик! Язык как помело! Даром что говорить не умеешь – смайликами всех сдашь, все секреты государственные выдашь американцам. Мам… – Я с удивлением смотрела на маму. – А что же ты мне не сказала раньше?
Мама пожала плечами.
– Все не знала, как сказать, расстраивать тебя не хотела.
– А что расстраивать! Значит, пойду в полицию. В училище сначала. Потом уже в институт. Ничего страшного.
– Может быть, передумаешь, а, дочка? Или на переводческий пойдешь?
Мошкин, не зная, как участвовать в разговоре, громко прихлебывал чай. Можно ли научить человека, который тебе симпатичен, пить чай так, чтобы этот человек тебя не раздражал? Можно ли его научить разговаривать? Можно ли его вообще чему-то научить? И стоит ли? Я раньше никогда не задумывалась об этом. А чем же тогда мне симпатичен Мошкин, если первое, о чем я думаю, глядя на него – как бы его переделать и переучить. Как сделать так, чтобы он по-другому смеялся, по-другому бы пил чай, по-другому смотрел, сидел, говорил – главное, говорил. Наверно, надо, чтобы с Мошкиным чай вместе пила та девушка, которая не хотела бы его переделывать для себя, как ей нравится и удобно. Которой бы он был симпатичен полностью вот такой, какой он есть.
– А куда мы идем? – Наевшийся мамиными печеньями и согревшийся Мошкин бодро прыгал рядом со мной.
– К старушке Надежде Ивановне.
– Зачем?
– Я иду помогать ей, а ты прыгаешь рядом.
Леша обиженно глянул на меня, засунул руки в карманы и чуть не полетел на подмерзшей луже.
– Блин, – сказал Мошкин.
– Обходись без блинов, будь добр, – попросила я.
– В полиции… это… всё матом… это… матом! – сказал Мошкин.
– Вот когда я в полиции работать буду, тогда посмотрим. А пока мы не в полиции, держи себя в руках.
Мошкин так долго смеялся моим словам, что я подумала, ему сейчас станет плохо. Что, правда, в них было смешного, он мне не сказал.
Надежда Ивановна не открывала дверь минут пять, но потом открыла, не спрашивая.
– Я Саша, – напомнила я ей.
Надежда Ивановна как-то невнимательно посмотрела на меня и даже не заметила Мошкина, так мне показалось.
Я скинула ботинки и прошла в комнату. Мошкин поплелся за мной, перед этим аккуратно поставив свои огромные ботинки на тряпку у двери.
– Чем вам помочь? – спросила я, оглядываясь и не находя на привычном месте веник. Обычно он стоял в углу крохотной прихожей. – Подмести? Давайте мусор вынесу… Что сделать?
– Вот, прикрепить не могу, – совершенно спокойно сказала Надежда Ивановна и кивнула на кучку на столе. – Хотела надеть в эту пятницу, может, в последний раз. Не с планками пойду, с настоящими, покрасуюсь.
Мошкин уже стоял у стола, покачиваясь. Мне кажется, он растет каждый день и никак не приспособится к своему росту. Вроде вырос, привык. Проснулся – снова выше стал, центр тяжести сместился, Мошкин опять качается.
Я взглянула на стол. Сколько там было орденов, мне сказать было трудно. Много. Я ведь не первый раз у Надежды Ивановны дома. Но она ни разу ничего не говорила о войне. Сколько ей лет? Восемьдесят? Больше, наверно. Восемьдесят пять? Значит, во время войны ей должно было быть… десять? Двенадцать? Или ей больше лет?
– Вы служили? – осторожно спросила я.
Надежда Ивановна кивнула и протянула мне плотный черный пиджак.
– Вот сюда прикрепи, попробуй, может, у тебя получится ровнее.
– Но… Это с войны, да? С Великой Отечественной?
– А с какой же еще!
– А… где вы служили? Сколько вам было лет?
Надежда Ивановна как-то неохотно сказала:
– Мало мне было лет. Я в разведке была. И во время войны. И после.
– А после войны была разведка? – удивился Мошкин.
Я подтолкнула его, чтобы он замолчал.
– Не расскажете?
Редкий случай, чтобы ветераны не рвались рассказывать о своей службе. То, что они прошли и пережили во время войны, оказалось настолько ярче, важнее всего остального, что произошло потом у них в жизни, что при одном упоминании о войне они начинают рассказ с того места, на котором остановились в прошлый раз, когда нашелся кто-то, кто хотел их слушать. Таких рассказов становится все меньше и меньше. И рассказывать некому, да и слушать никто не хочет.
Надежда Ивановна покачала головой.
– Нарассказывалась я уже. Так что? Поможешь прикрепить?
– А где вы служили? В какой армии? При каком штабе? Или как это правильно сказать?
– Да что ты привязалась-то! – даже рассердилась Надежда Ивановна. – Вот, смотри!