– Может быть… Куда-то пойти… Вы же ветеран… Попросить…
– Всё переменилось. Не пойду. Не за чем, – твердо ответила Надежда Ивановна. – Не переживу я уже встречи с детьми. Хотя… Можно было бы встретиться и умереть спокойно.
Я взглянула на Мошкина. Он сидел и в полном смысле слова с открытым ртом слушал Надежду Ивановну.
– Но я даже не знаю, кем они стали, – продолжила та. – Кем работают, где живут…
– Может быть, у вас есть внуки?
– Не объяснишь теперь, Саша. В той авиакатастрофе никто не выжил, понимаешь? Им так сказали. Если я объявлюсь и скажу, что я была советской разведчицей и родила их по заданию, а потом сбежала от них, тоже по заданию…
Я сама во все глаза смотрела на Надежду Ивановну, пытаясь увидеть в очень старой, практически беспомощной женщине, которая забывает в магазине свою сумку с продуктами, ту разведчицу, которая много лет жила за границей, выполняя самые ответственные задания, была офицером, служившим на благо Родины…
– А в каком вы звании вышли на пенсию? – спросила наконец я.
– На военную? В звании подполковника.
– Ничего себе… – Мошкин присвистнул.
– Так я потом еще работала. Преподавала в Академии, недолго, правда… Забывать как раз все стала…
– А вам сейчас как-то помогают? Ну, я имею в виду, военные….
– Помогают! – Надежда Ивановна показала на шкаф, где стояла огромная, красивая ваза. – Вот, дарили на юбилей. И приглашают меня на праздники… Не хожу я уже… Вот хочу пойти, решила… в кои-то веки…
– Понятно…
Я не знала, что сказать, что сделать, о чем еще спросить, чем помочь. Я растерялась окончательно. Эта неожиданная история, похожая на военно-детективный роман, так не вязалась с образом Надежды Ивановны. Если бы не куча орденов и пара фотографий из тех стран, где она служила, я бы и не поверила. Ведь она сама говорит, что все забывает. Как только она эти фотографии провезла обратно и сохранила, с детьми, которые так и остались в той ее жизни…
– Когда страны-то не стало, – продолжила Надежда Ивановна, – так и обо мне забыли! Разве обо мне одной забыли?
– Мы о вас помним! – неожиданно сказал Мошкин. – Вот, пришли!
– Да и правда, – словно удивилась Надежда Ивановна. – Что это я совсем уже… А давайте мы будем пить чай!
– Давайте! – обрадовался Мошкин.
Я слегка пнула его ногой.
– Ты только что выпил и съел все у моей мамы, здесь точно не надо никого объедать!
– Ага, ладно, – покорно согласился Мошкин. – Давайте лучше я… – Он огляделся. – Шкаф подвину.
– Зачем? – удивилась Надежда Ивановна. – Я просила? Что-то я забыла. Видишь, все забываю, – горестно сказала она мне.
– Да ничего вы не просили, что вы его слушаете!
Я прикрепила все ордена, нашла все-таки веник, он почему-то был на балконе, подмела в квартире. Комната у Надежды Ивановны была одна, убираться в квартире не сложно. Мне очень хотелось спросить у нее о ее жизни, о том, какие задания она выполняла, как зовут ее мужа – того, от которого она родила детей, я была уверена, что все это правда. Еще мне хотелось спросить, какая у нее пенсия и хватает ли ей денег. Если нет, то я знаю одного волонтера, взрослого человека, который организует сбор продуктов для многодетных или бедных семей. Но я решила спросить это аккуратно, не в лоб. Посмотрела на кухне, когда убиралась, заглянула в холодильник, в шкафчик рядом с плитой. Не густо, конечно, но самое необходимое вроде есть.
Надежда Ивановна, которая показывала Мошкину, как открыть антресольки в прихожей, вдруг спросила:
– Убедилась?
– В чем? – Я выглянула из кухни.
– В том, что я не голодаю. Я умею рассчитать и могу прожить на любые деньги. – Старушка сказала это с такой гордостью, что у меня защемило сердце.
Разве это правильно? Ведь даже если она что-то и забыла и рассказала какому-то корреспонденту не то (хотя я в это не верю), но ордена-то есть… Неужели, прожив такую жизнь, человек должен считать каждую копейку в старости? Правда, той страны, которой она отдала свою жизнь, больше нет. Есть совсем другая страна, некоторые люди просто не признают своей истории, все ругают, все отрицают, ненавидят… Как мой папа, например.
Каждый раз, когда я начинаю думать о том, что разделяет меня и моего папу, мне становится очень грустно. Понятно, в России всегда были славянофилы и западники, только когда читаешь об этом в учебнике истории, с трудом запоминая фамилии и названия журналов, на страницах которых они ругались друг с другом, это одно. А когда водораздел этот проходит в твоей собственной семье, ну пусть не семье – как назвать наши отношения с папой, если он мне родной, но у него как бы две семьи… – бывшая и настоящая…