– Конечно! Я еще дома посмотрела! – как можно увереннее ответила я.
Я совершенно не была уверена, правильно ли мы идем к трамваю, совершающему большой круг по Хельсинки, но маме говорить этого не стала. Мама и так была вся перевернута и растеряна больше обычного.
Северный город встретил нас холодным серым утром. Балтийское море видно не было, но близость его ощущалась. Дуло в лицо, в уши, в спину одновременно. Дуло ледяным, промозглым, пронизывающим ветром. Еще я не была уверена, чем закончится эта удивительная авантюра, на которую пустилась моя мама из любви к родственнику. Дядя Коля, кстати, на последнее мамино сообщение «Мы выезжаем, завтра будем» никак не ответил.
Город оказался невысоким, мрачноватым и малолюдным. В отличие от Москвы, из которой мы вчера уехали, снега не было совсем, улицы были сухие, как будто падающая с неба вода – в виде измороси – куда-то мгновенно девалась. Наверно, ее высушивал непрестанно дующий ветер.
Дом дяди Коли мы нашли довольно легко, на улице с непроизносимым названием Лёнроттинкату такой дом был только один – с башенкой, пристроенной наверху совершенно обычного жилого дома, правда, старого. Узкие окна, высоченная парадная дверь, много лишних каменных выступов – скорей всего, дом был построен в середине прошлого века или даже до Второй мировой войны.
– Интересно, что там, в башенке? – сказала я. – Неужели кто-то живет…
В башенке жил дядя Коля. Сначала мы поднялись на большом старом лифте с закрывающимися вручную дверьми на пятый этаж. А затем – по лестнице с высокими ступенями – еще выше. И оказались перед дверью, покрашенной в красивый сине-зеленый цвет, с тяжелой круглой ручкой и вполне современным мелодичным звонком.
Дверь нам открыли не сразу. А точнее, не открывали так долго, что мы, переглянувшись, уже стали спускаться обратно по лестнице. Но тут раздалось щелканье замка. Мама вздрогнула и обернулась.
– Сашенька… – прошептала мама.
На пороге стоял невысокий пожилой человек в бардовом халате, подпоясанном клетчатым шарфом. Человек молча смотрел на нас.
– Дядя Коля? – неуверенно спросила мама.
Он все так же молча рассматривал нас. Потом кивнул и распахнул пошире дверь.
– Заходите! – сказал он с очень сильным акцентом. Получилось это так: «Са-а-ха-титте!»
– Са-а-хоттим! – ответила я.
Мама подтолкнула меня в спину.
– Ты что? – прошипела она. – Совсем с ума сошла?
– А что он? – в ответ прошептала я. – По-русски разучился разговаривать?
– Дядя Коля, а вот и мы! – громко, как будто глухому, сказала мама. – Это… я, твоя племянница, Василина… А это вот Сашенька… моя дочка… внучка Саши… твоего брата…
По лицу мужчины нельзя было сказать, хорошо ли он понимает то, что мама ему говорит. И, самое главное, хорошо ли ему оттого, что он видит нас.
Я не была уверена, что мы правильно делаем, что заходим к такому странному человеку в дом, но деваться было уже некуда, мама переступила порог и довольно энергично потянула меня за собой.
– Проходи, Сашенька! – сказала мама, поскольку дядя Коля все молчал.
Она протянула дяде Коле букет цветов, которые мы купили на вокзале – три красные глянцевые каллы. Я всегда думала, что каллы бывают только белые и не любила эти холодные цветы, похожие на искусственные. Но на вокзале кроме них были лишь цветы в горшках, и мама, даже не глядя, сколько это стоит, решительно выбрала их.
Я повела носом и поежилась, оглядываясь. В квартире было: а) очень холодно, б) темно, в) откуда-то невыносимо тянуло острым, кислым запахом вываренных почек. Этот запах нельзя спутать ни с чем. У нас на площадке живет одна дама, которая кормит кота и сама ест с утра до вечера вареные потроха. Сердце, почки, печень… Она считает, что поедание чужих внутренностей может удлинить твою собственную жизнь. Как-то однажды она долго объясняла это маме, которая не выносит внутренностей, никогда не готовит их, но даму слушала из вежливости, а я – из любопытства. Так вот от запаха вареных почек можно повеситься или повесить того, кто их постоянно варит. Но наш второй сосед нашел хороший выход – он нашел на помойке снятую дверь (кто-то из буржуйского подъезда Нелли Егоровны снял ее и поменял на другую, получше) и поставил нашей соседке дополнительную металлическую дверь за свой счет. И запах стал гораздо меньше.
На коричневой двери сын соседа нарисовал белой краской большой череп с костями и неопределенное животное, висящее вниз головой, и к нам на площадку стали ходить мальчишки фотографироваться около этой двери. Соседка кричала, замазала чем-то череп, но он проступил сквозь новую краску, стало еще оригинальнее и страшнее. Тринадцатилетний сын соседа пробовал брать деньги за фотографию с черепом, но ему только настучали по ушам какие-то девчонки, притащившиеся вместе со своими парнями и пустившие потом дурную славу об этом рисунке – кто с ним сфотографируется, того потом всю неделю тошнит, даже если ты не беременная. А кого тошнит, тот, значит, вступил в связь с какой-то потусторонней силой через этот череп… Понятно, что месяца два на нашей площадке был абсолютный аншлаг – все старшие школьники нашей большой школы по очереди пробовали сняться рядом с черепом и потом ждали – стошнит или не стошнит…