У дяди Коли запах был острый, но смешан еще с чем-то, напоминающим сладковатые травы, которые используют в кальяне. Этот запах я тоже знаю очень хорошо, потому что кальян курят многие мои одноклассники и от них часто так пахнет.
Я натянула высокий ворот свитера на нос. Если бы не мама, я бы и секунды не смогла здесь пробыть. Мама сдернула мой ворот с носа.
– Нормально себя веди! – шикнула она.
Дядя Коля тем временем открыл еще одну дверь, рукой поманил нас, не оборачиваясь, и мы, поднявшись за ним по трем ступенькам, оказались в небольшой круглой комнатке с окнами по всем стенам. В комнатке стоял старый светлый стол, табурет и низкая кровать с металлическими ножками. Когда дядя Коля, охая, опустился на эту кровать, она громко скрипнула и сильно просела, и я увидела, что это раскладушка.
Мама присела на табурет, а я осталась стоять, потому что больше сесть было не на что.
– Вот как живет человек, который всю свою жизнь боролся за правду! – сказал дядя Коля на чистом русском языке, безо всякого акцента. И заплакал.
Я к этому времени уже успокоилась. Дядя Коля ходил на своих ногах, это раз. То есть не лежал, ходил довольно уверенно. Жил он не в подвале, не в ночлежке и не в углу – а я знаю целую семью в Москве, которая снимает даже не комнату, а угол, они приехали из разгромленной части Украины и им деваться некуда, один человек работает, а остальные четверо – дети, больная мать и жена спят в углу. В других углах живет еще какая-то семья, большая и нерусская.
А у дяди Коли – и прихожая есть, и круглая комнатка! Я догадалась, что это как раз та самая башенка, по которой мы узнали дом. Я посмотрела в Интернете, как выглядит улица, еще в Москве, номер дома он написал, сначала делал вид, что не понимает вопроса, но я четко его спросила на трех языках – английском, русском и финском: «Какой номер дома?» (С помощью электронного переводчика сделать это не сложно, переводи хоть на хинди.) И ему пришлось ответить.
– Хотел… повидаться… перед… – дядя Коля начал говорить и отвернулся.
Мама заплакала. Я подошла поближе к дяде Коле, хотела сесть к нему на раскладушку, но меня остановил неприятный запах. Трудно жить, когда ты чувствуешь все абсолютно запахи – плохо стиранного белья, нездорового тела, пыли, кусочка сыра, сиротливо лежащего рядом с раскладушкой…
Дядя Коля как-то подозрительно замолчал. Не думает же он, что мы приехали за столько километров, чтобы он просто посмотрел на нас!
– Сашенька! – всплеснула руками мама. – А как же подарки! Доставай подарки!
Мне пришлось достать из сумки тульский пряник, тяжеленную баночку прекрасного меда с рынка и остатки наших пирожков с картошкой и капустой. Почти все пирожки у нас съели соседи по купе. Мама стала угощать двух финнов средних лет, с которыми мы ехали в купе – ужасная вещь, надо сказать, спать в запертом помещении с двумя незнакомыми людьми, я предпочитаю плацкартный вагон, если уж нет возможности ездить вдвоем. Перед сном никто ничего не ел, финны пили какие-то подозрительные синтетические напитки из разноцветных баночек, а на завтрак мама достала пирожки, предложила соседям. Те переглянулись, залопотали что-то на своем, по-английски сказали лишь «Сэнькс» и съели добрую половину маминых пирожков.
Зачем было угощать абсолютно чужих, хорошо упитанных людей, которые не говорят на твоем языке, еще неизвестно, как относятся к твоей стране и всю ночь храпели, как два никак не заводящихся мотора старых тракторов или огромных самосвалов, отравляя воздух своим нечистым дыханием – оба курят, вся одежда у них прокурена?
Дядя Коля на тульский пряник даже не взглянул, мед взвесил в руке и оставил банку рядом с собой на раскладушке, а пирожок тут же схватил и быстро съел.
– М-м-м… – сказал он. – Ф-фкуусс-но. – И съел еще два.
Мама, обрадовавшись, достала и последний подарок. Она все-таки купила дяде Коле шапку-ушанку в сувенирном магазине. На все мои доводы мама отвечала односложно: «Ты не понимаешь». Доводы у меня были такие: у нас и так совсем нет денег, потому что мама сделала срочную визу; дядя Коля не любит всего русского, иначе бы он не уехал из России; ушанка, возможно, сшита из кота – вот поймали одного такого Робеспьера и сделали из его шкурки опушку. Мама только отмахивалась.