– Кстати! – обернулся дядя ко мне. – Я вот свечку хочу дать. Отвезешь на кладбище моим родителям? Здесь традиция такая, у нас, в Финляндии. Мы свечки ставим родителям. Особые такие, в больших подсвечниках.
Мама с искренней жалостью погладила дядю по руке. Я поняла мамино сочувствие к дяде. Маме стало невыносимо жалко его, потому что он говорит о финнах «мы», «у нас». Ну какой он финн! Просто ему больше не о ком сказать – «мы», он и пристраивается к финнам. Он нам так и не рассказал, как он после Мюнхена здесь оказался. Очень все укладывается в мою фантазию про шпиона… Послали дядю на задание… Вот он здесь и живет, ждет, пока его не пошлют в другое место… А жизнь идет… Почти прошла уже… Ничего нет, детей нет… Жены нет (если Андерсен не его жена, конечно!)… Вот, точно – просит отвезти на кладбище какую-то передачу для другого агента…
– Сашенька! – окликнула меня мама. – Куда ты идешь? Поворачивай!
Я и правда так задумалась, что не заметила, как мама с дядей свернули к его дому. Как же маме удается совершенно спокойно пропускать мимо ушей дядины откровения о его работе, о его книжках. Как будто человек – это одно, а то, что он делает, – это совсем другое. Можно снять, как пиджак, надеть домашнее… Мама видит в человеке что-то свое, только хорошее. Как ей это удается? И есть ли на самом деле то хорошее, которое она пытается увидеть? И еще всем показать. Мне, например.
Когда мы пришли к дяде домой, Андерсен все так же лежал на диване, теперь он спал, под включенный без звука показ мод. Удивительная все-таки у дяди сиделка!
Я уже так хотела пить, что есть как будто перехотела. Думаю, что мама тоже и проголодалась, и хотела пить, но моя мама – удивительно терпеливый человек. Она может терпеть и холод, и голод, сначала все сделает для меня, для других, если найдется кто-то, кто потребует ее заботы, а потом уже наденет на себя кислородную маску…
Я даже не стала спрашивать, сразу прошла на кухню, вскипятила чайник, нашла в посудомоечной машине чашки. Они оказались грязными. Поскольку чистых не было, пришлось мыть посуду. Открывая все дверцы подряд, я нашла у дяди чай и кофе. Заодно я увидела на кухонных полках много удивительных предметов. Старую пишущую машинку… Какую-то масляную металлическую деталь, похожую на запчасть автомобиля… Две банки сухой пищи для спортсменов со специальными протеиновыми добавками для накачки мышц… Несколько кепок с козырьками и яркими эмблемами, лежащие горочкой одна в одной…
Я никогда не была в более странной квартире, чем дядина. Та комнатка в башенке – это, видимо, его терраса. Где никто не убирался уже несколько лет. Здесь, в гостиной и кухне, было немного чище. Но лишь немного.
Интересно, где дядя пишет свои книги? Я пока не увидела компьютер. За моей спиной завозился и встал Андерсен. Раскидывая в стороны длинные ноги, он, почесываясь и зевая во весь рот, подошел ко мне. Затянутые в круглый пук на затылке пронзительно-синие волосы свалились набок. Сфотографировать бы его сейчас… Вот это было бы фото дня…
– Венялайнен? – спросил меня Андерсен и страшно зевнул, как будто прокричал: – А-а-а-а-а!..
Я пожала плечами. Он издевается, что ли? Разговаривает со мной на языке, который в мире знает несколько миллионов человек – самих финнов и еще с десяток переводчиков. Кто будет мучиться с таким сложным языком, когда можно быстро выучить международный язык, в котором слова не изменяются, а чтобы сказать «блинчик», достаточно сложить вместе два слова – «сковородка-кексик», чтобы что-то спросить, надо прибавлять все время слово «делать»:
«Делать ты идти? Делать ты хотеть?»
«Я не делать идти, я не делать хотеть…»
«Делать ты хотеть мне готовить ты сковородка-кексик?» и ответ:
«Я делать».
И все это очень короткие слова – настолько же короткие, насколько русские, к примеру, короче индийских. Чтобы понять психологию народа, нужно не просто переводить его язык на свой, приспособляя к привычным выражениями и структурам, а попытаться залезть в глубь этого языка, понять, как мыслят люди, которые спрашивают тебя: «Делать ты говорить?» Вот так и мыслят. И других так же заставляют.