Дядя Коля лишь отмахнулся.
– Страна, где нет свободы… Где душат свободную мысль, свободное слово… Цензура… Идеология… Вот и снова, и снова… Все возвращается… – Дядя Коля стал говорить быстро и путано.
Я изо всех сил пыталась следить за его мыслью, но это было трудно, потому что он перескакивал с пятого на десятое и говорил отрывочно, как будто он-то знал, о чем он говорит, но фразу целиком не проговаривал, часть ее застревала где-то у него в голове, и он никак не мог вытащить ее наружу.
– Кризис свободной мысли… Сидят… Ловят каждого, кто хоть что-то скажет против… Начинают гонения… А все ради чего…
– Дядя, дядя… – подергала я его за рукав велюрового халата, в который он опять переоделся и был похож на старого, разорившегося, самого-самого облезлого барина, который как поехал в Европу пересидеть долгую холодную русскую зиму, так там и остался – денег не было назад вернуться. Да и имение за это время сгорело. – А вы про какое время говорите? Про свое или про наше?
Дядя Коля мучительно улыбнулся.
– То есть, девушка, ты хочешь сказать, что мое время прошло, мои книги никому не нужны, и моя правда…
– Правда о чем, дядя? – вздохнула я. – О том, как все плохо у нас в стране? Есть люди, которым всегда такая правда нужна. Есть художники, которые умудряются на деньги налогоплательщиков снимать фильмы о том, какая страшная, нищая, беспросветная у нас страна, где живут одни алкоголики и подонки. На западных кинофестивалях им с огромным удовольствием дают премии, а художники потом требуют еще денег, чтобы снять продолжение.
– Я от вашего кино как-то далеко… – поморщился дядя. – Нет никакого кино в России… Ничего нет. Пустота. Мрак и гниение. А что, кстати, есть такие фильмы?
– А о чем вы тогда правду хотите говорить? – спросила я, решив не отвечать про кино. Нет кино, так нет. Тем более для меня те фильмы тоже не кино – где даже фильтры на камеру ставят синие и коричневые, чтобы все мутнее и мрачнее казалось. – О сталинском времени?
– Да. И о семидесятых. И о восьмидесятых. И о новом времени. Мне многое есть что сказать.
– Дядя, а вот как бы вы хотели, чтобы все поменялось в России? Ведь вы считаете, что все было плохо и стало тоже плохо. И при коммунистах было плохо, и при нынешнем режиме плохо. Как должно быть, чтобы вам понравилось?
– Так было же хорошо! В девяностых! Я вот думал, не вернуться ли… Работа просто была у меня тогда на радио, пять дней в неделю эфиры по пятьдесят минут… В шоколаде жил! В швейцарском!
– Вы разве в Швейцарии жили? – удивилась я.
– Шоколад там самый лучший! Это тебе не бабаевские шоколадные зайцы, девушка! – Дядя горько хохотнул. – Но ведь началась же у вас новая жизнь! Настоящая демократия! Борьба за место под солнцем! И тут же все обратно замели гэбисты… Пошли опять пугать всех танками, бомбами… Душить свободную мысль…
Я поняла, что дядя толком ничего не скажет. Потому что ему нечего сказать. И его единственный способ существования – это ругать страну, где он родился и вырос, где жил не случайно, ведь он не еврей и не армянин, не молдаванин и не цыган, у которых, наверно, есть право не любить русских и Россию, ведь в их жилах течет другая кровь, и они, не желая того, помнят другое. Генетическая память куда-то зовет, толкает, не дает любить эту страну и культуру, даже если они здесь временно и вынужденно находятся. А дядя жил на той земле, где поколение за поколением рождались и умирали его предки. И он при этом ничего больше не умеет, только выискивать плохое, говорить об этом, недобро вышучивая все и вся, поэтому его и взяли на радио вести передачу про то, как плохо все в России. Наверное, когда-то он делал это искренне, вот как мой папа. Ведь папа искренне переживает, искренне негодует, ссорится с нами, пытается что-то доказать. А дядя Коля еще за это и деньги получал всю жизнь. О чем можно с ним говорить?
Дядя Коля неожиданно схватился за бок, с той стороны, где сердце.
– Что? – спросила я, хотя меньше всего мне хотелось бы сейчас говорить с ним о его здоровье.
– Ничего, девушка, ничего, – ответил мне дядя Коля. – Сказка такая есть, знаешь? Про старую волшебницу. Позвала она к себе двух сестер. Одну злую, другую добрую… И решила проверить, кто из них достойна того, чтобы волшебница подарила им одно удивительное…
Дядя не успел договорить, потому что в башенку осторожно по ступенькам вошла мама, неся огромную дымящуюся чашку, из которой неожиданно приятно пахло малиной. Мой-то чай, который я заварила, пах старой соломой.
Дядя умильно посмотрел на маму, а мама – на дядю. Вот и выяснили, кто добрая сестра, а кто злая. Осталось выяснить, что добрая волшебница собирается нам подарить.