– Мам, ну ты что! – чуть не плача, сказала я. – Что за детский сад! Где ты была?
– Дядя… не отпускал… – еле-еле переводя дух, ответила мама. – Плохо, что мы уехали сразу. Он расстроился. Он столько рассказать хотел о своей жизни. Он женат был, оказывается, представляешь… А жена его так обманула… И детей у них не было. И ты ему очень понравилась…
– Ты сядь, отдышись, мам. Воды выпей. А то на тебе лица нет.
– Хорошо. Сердце как-то… – Мама все тяжело дышала. – Тэрве! – поздоровалась она по-фински с соседкой, уже сидящей в купе.
Все-таки кто-то купил билеты в наше купе, хотя я видела, что не все места в вагоне заполнены. Женщина лет пятидесяти ехала вместе с нами. Она довольно доброжелательно поздоровалась с нами по-фински, но, услышав, что мы говорим по-русски, перешла на родной язык.
– Вот хорошо! – обрадовалась она. – Хоть поговорим. А то я за месяц по-русски почти не говорила.
Соседка стала общаться с мамой, рассказывать ей про своего сына, который несколько лет назад ездил в туристическую поездку в Финляндию, познакомился с финкой, женился на ней и уехал туда жить. У него какое-то дело на севере Финляндии, какое, женщина не сказала, значит, хвастаться нечем. Мусор, наверное, вывозит. Или туалеты общественные содержит. А дети его совсем по-русски не говорят. Мама, услышав это, расстроилась.
– Да зачем им русский? – удивилась наша соседка. – Пусть финский учат. Все равно ведь жить там будут.
– А если они вырастут и захотят жить в России? – спросила я.
– Не захотят, – покачала головой женщина. – Что там делать? Грязь сапогами месить? Мы живем под Саратовом, у нас осенью как развозит дороги, так до мая. Я вот в школе работаю, так на работу нормально не оденешься. Пока дойдешь, грязью вся забрызгаешься. Нет, не надо, пусть не приезжают.
– А в школе вы что преподаете? – опять полезла с вопросами я.
– Историю и обществознание.
– А у нас вот дядя здесь живет… Книжки пишет… Как раз по истории… – Мама полезла в сумку и достала дядину книгу. – Немножко крайний взгляд, конечно…
Мама с соседкой стали обсуждать, кто что читает, а я вышла в коридор и встала у окна. Мне бы очень хотелось понять мамину правду. И папину правду. И даже дядину. Вот удается же маме как-то понимать других людей, как будто она может почувствовать, что чувствует другой человек, и услышать его мысли. А я не понимаю. Может, потому, что некоторых я и не хочу понимать. Вот с этой женщиной, соседкой нашей, я и разговаривать не хочу. Если она заранее за своих внуков решила, что им нечего делать в России, потому что там дороги грунтовые, их размывает осенью и весной. Вот выросли бы и построили новые дороги. Представляю, какую историю она преподает в школе – если так относится к своей стране.
Мне с моей категоричностью не очень удобно жить. Но разве жить должно быть удобно?
Я простояла у окна, размышляя о жизни, и чем больше я размышляла, тем грустнее мне становилось. Вся история человечества, по крайней мере, известная нам, это история войн. Люди – нет, не люди, мужчины, ведь именно они руководят государствами и племенами – идут завоевывать другие земли и народы, чтобы получить рабов, хлеб, лошадей, полезные ископаемые – золото, нефть… И так продолжается всегда. Человек не довольствуется тем, что он имеет. Это и двигатель прогресса, и причина страшных конфликтов и войн. Если нельзя отобрать у ближайшего соседа – отберу у дальнего. Интересно, а много лет назад были люди, которые, так же как я сейчас, не хотели такой жизни? Не хотели, чтобы постоянно шли войны, чтобы война была нормой жизни? Наверное, были. Женщины…
– Сашенька! – окликнула меня мама, открыв пошире дверь купе и встревоженно глядя на меня. – Что же ты здесь стоишь?
Я пожала плечами, села в купе, в уголок, стала делать вид, что слушаю разговоры мамы с соседкой. Соседка рассказывала, с моей точки зрения, полную ерунду: как готовить карельский пирог из ржаной муки с рисом. Ну кто будет есть такие пироги? Мама вежливо записала рецепт. Потом соседка показывала ей фотографии своих внуков, мгновенно переставших быть похожими на русских, как будто у них оба родители финны. Что-то неуловимо меняется во взгляде, да и во всем лице, когда говорят на другом языке, думают по-другому, о другом…
В поезде был бесплатный вай-фай, я решила ответить Мошкину на все его сообщения сразу. Что он только мне не писал! Какие только предположения не высказывал о том, почему я не пришла в школу и не отзываюсь со вчерашнего дня. От отчаяния он сначала прислал мне терминатора, стреляющего из огромного лазерного оружия, а потом… зайчика, беспомощно хлопающего глазами, с букетиком розовых цветов. Вместо ответа я сфотографировала финский флаг на журнале, который нам положили в купе, послала его и памятник Александру II. Пусть разгадывает. Мошкин тут же послал сто вопросительных, столько же восклицательных знаков, смайлики с разными выражениями лица. Я решила так – если сможет сформулировать нормальный вопрос, спросит хотя бы: «Алекса, где ты?», я ему отвечу нормально – «Я здесь». Или что-то в этом роде. Но Мошкин не смог. Он бомбардировал меня желтыми, синими, фиолетовыми мордочками, обезьянами, пистолетами, отрезанными руками с большими бицепсами, кулаками, потом постепенно стали среди значков появляться морды собачек, потом опять зайчиков, мышек, потом цветы, воздушные шарики, сердечки… А тут и вай-фай пропал.