Мама с соседкой перешли на тихий разговор. Судя по обрывкам, которые я невольно слышала, соседка рассказала маме практически всю свою жизнь, про мужей, про свекровей, про всякие болезни, про переезды, пожары, потерянные деньги, ссоры с подругами, с сестрами, про то, как сына чуть не посадили, про невестку-финку, которая стрижется сама и стрижет детей очень коротко, про то, как та плохо и невкусно готовит, а сын ест, потому что делать нечего, обратно не убежишь. Я хотела спросить, почему не убежишь, но не стала лезть. Мама слушала, кивала, коротко что-то спрашивала, а соседка упоенно говорила и говорила. Я залезла наверх и незаметно уснула.
На границе меня разбудили. Финский пограничник пытался выяснить у мамы на неплохом русском языке, почему мы так быстро уехали из Финляндии. Даже не переночевали. Мама не смогла толком объяснить, поэтому у нас стали тщательно проверять вещи, задавать разные вопросы – зачем мы приезжали, куда ходили, с кем встречались. Я хотела ответить, что вообще-то мы свободные люди и можем встречаться с кем хотим, но тут пограничники закрыли наше купе, стали его простукивать…
Соседка ужасно испугалась и отодвинулась в другой угол купе, чтобы никто не подумал, что она только что увлеченно рассказывала маме, как она любила первого мужа, потом – как любила второго, а теперь – как его не любит и мечтает о третьем. Ведь можно в принципе жить мечтами. Это гораздо лучше, чем проклинать то, что есть, и страдать. Ушел в свой мир грез – и почти счастлив.
Нашу дверь начали дергать. Она почему-то не открывалась. Проводница стала кричать, пограничники – стучать кулаками в дверь. Мы же сидели, так ни разу не встав и вовсе не трогая дверь (я-то лично так даже и не спустилась сверху). Соседка ужасными глазами смотрела на маму, как будто это она во всем виновата, мама – несчастными на всех, сразу приняв вину на себя.
– Я так и думала… – прошептала она, прижав руки к груди.
– Что ты думала, мам? – в сердцах спросила я и спрыгнула вниз. – Что дверь заклинит?
– Что так все закончится… Наша поездка…
– Так это еще не закончилось!
Я пощелкала замком, подергала дверь. Нет, и правда заклинило. Крики и шум за дверью продолжались. Я поняла, что дверь начали раскручивать. Вдруг погас и опять включился свет. А дверь так и не открывалась. Тут нам постучали в окно. Соседка взвизгнула, мама вздрогнула, я отодвинула занавеску. За окном, очевидно встав на что-то высокое, стоял пограничник. Не был же он ростом два с половиной метра! Потому что поезд стоял не у перрона, на границе, и пограничник оказался вровень с окном, даже чуть склонился, чтобы заглянуть в купе. Соседке было уже так плохо, что она прилегла на свою подушку, мама, глядя на меня, взяла себя в руки и приветливо помахала пограничнику, а я села, чтобы не маячить перед ним и дать возможность рассмотреть наше купе. Окна в новых вагонах, к сожалению, не открываются совсем. Вот мы с мамой однажды, когда я была маленькая, ехали в старом-старом вагоне на Украину, так я помню, что в приоткрытое окно нам дали банку теплой картошки с маслом и укропом. И стаканчик вишни.
Пограничник светил сильнейшим фонарем, ничего не увидел, пожал плечами, спрыгнул.
А тут и дверь открыли. В купе вломились сразу двое, стали громко говорить, спрашивать, перебивая друг друга. Мама попыталась им что-то объяснять, я дернула ее за рукав.
– Презумпция невиновности, мам! – шепнула я. – Ты им ничего не должна! Дверь у них у самих заклинило! Почаще замки надо смазывать и цепь проверять! – уже громко сказала я заглянувшей проводнице, которая явно была на стороне пограничников. А пограничники пытались что-то найти у нас. Что-то или кого-то.
Побледневшая мама сидела в углу, положив руки на колени, и смотрела куда-то мимо всех.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я маму, видя ее непривычную безучастность. Чтобы мама не бросалась помогать, увещевать, успокаивать, мирить… Такое бывает крайне редко.