Врач с медсестрой переглянулись и стали двигаться чуть быстрее.
– Ну, что тут у нас…
Пощупав у мамы пульс, померив давление, посмотрев глаза, врач кивнула мне:
– Ищи кого-то, понесем.
– Куда? – не поняла я.
– В машину, куда же. – Врач стала звонить, чтобы узнать, в какую больницу везти маму, опять обернулась ко мне. – Ищи соседей. Сами не донесем. Двигайся, двигайся, не замирай. Людей зови.
Я бросилась звонить в дверь одним соседям, другим. Все были на работе. За дверью с черепом была слышна какая-то возня, но соседка дверь не открыла. Я в панике вызвала лифт, когда двери открылись, там стоял какой-то молодой человек. Я его схватила, потянула из лифта. Он пытался отбиваться, но, услышав, о чем я прошу, кивнул: «Конечно, давай помогу».
– Пододеяльник возьми, – посоветовала мне врач. – Положим ее. Паспорт нужен и полис. Москвичи?
– Да.
Я уже взяла себя в руки. Быстро достала большой пододеяльник, мамины документы.
– Потом все ей принесешь, – остановила меня врач, когда я побежала за вещами. – Если понадобится… – Врач замялась. – Ну, в смысле – все равно ее в реанимацию.
– Реанимацию?!
– Девочка, поторопись, а то поздно будет.
Я аж задохнулась, но заставила себя не разнюниваться, отлично услышав, что сказала мне врач.
Уже в машине «скорой», куда мы занесли маму вместе с тем молодым человеком и медсестрой, я поняла, что даже не надела куртку, как была в длинном свитере и джинсах, в которых ездила к дяде, так и вышла. Хорошо, что мне тоже разрешили поехать в больницу. Я постаралась вспомнить – заперла ли я дверь. Заперла, точно. Еще проверила, что Робеспьер не вышел за порог – иногда он может отправиться нас провожать и остаться за дверью. Однажды мы поехали на день на дачу, вернулись от метро, потому что вовремя поняли, что забыли ключи от дачи, а Робеспьер сидел под дверью на площадке.
Мысли в голове пролетали мгновенно. Я поняла, что водитель включил сирену, и мы понеслись на красный свет и по встречной полосе. В голове у меня как будто было сейчас несколько человек.
Один что-то давнишнее вспоминал, словно листал картинки – про Робеспьера, терпеливо ждавшего нас на коврике под дверью, про то, как мама на даче однажды спасла соседскую девочку, когда та проглотила пуговицу и посинела, не могла продохнуть, а мама ее перевернула – непонятно как, мама была ростом почти с ту упитанную пятиклассницу, и пуговица вылетела, про то, как мне мама вызывала «скорую», когда я, двухлетняя, сунула руку в ведро с только что закипевшей водой. Мама вынула кипятильник, а я засунула туда руку. И стала кричать от боли и испуга на все дачное товарищество. Некоторые дальние соседи до сих пор со мной так здороваются раз в лето: «А-а… Это та девочка, которая очень громко кричала…»
Второй человек в моей голове повторял и повторял: «Быстрее, быстрее, быстрее…»
Третий отчаивался и хотел плакать. А я ему не разрешала.
Тут мама открыла глаза и что-то сказала. Я не разобрала.
– Мамочка… Что?… – Я наклонилась поближе к маме.
– Не надо разговаривать! – одернула меня медсестра, которая тоже сидела рядом.
– Сашенька…
Я видела, что мама хочет что-то важное сказать.
– Там, возьми…
Мама перевела дух.
– Женщина! – Медсестра взглянула в карточку, в которую она дома что-то записывала. – Василиса!
– Василина… – поправила я.
– Вот именно. Я говорю – помолчите сейчас.
– Нет… Мне надо… Сашенька… Там, на антресолях… есть коробка… от… пылесоса… там тетрадь… зеленая… прочитай… я должна знать… что ты прочитаешь… и простила меня… скажи мне… если я… умру… я должна знать…
– Мама! – Вся моя сила воли в этот момент ушла на то, чтобы удержать слезы. Я ведь не должна рыдать и показывать маме, что я верю, что она может умереть. Я не верю, и она не должна так думать.
– Ты без куртки… – сказала мама и закрыла глаза.
Я вытирала слезы, а они застилали мне глаза. Я как будто не плакала – слезы сами текли и текли.
– Скажите, – негромко спросила я у медсестры, – что с мамой?
– Сердечная недостаточность… – пожала плечами медсестра. – Похоже на то…
– Она чемодан тяжелый подняла…
– Там все расскажешь… если спросят… – Медсестра неожиданно похлопала меня по руке. – Все хорошо будет. Успеем, я думаю…
Я услышала, как впереди в кабине врач, которая все время оборачивалась и смотрела на нас в открытое окно, сказала шоферу: «В шестьдесят седьмую поехали, не довезем».
Невозможно – что она говорит? Как не довезем? Что это значит?!
– Как не довезем? Почему?!
– Девочка, не надо сейчас рыдать… Ты только хуже ей сделаешь. Возьми себя в руки, – сухо сказала мне врач. – Я же не с тобой разговаривала. Все хорошо будет. Мы уже подъехали.