Раз! — и снова только листья и ветки.
Старичок растворился так же внезапно, как появился.
Хруст остался. Однако раздавался он уже из другого места.
Вук полетел туда.
— Бежим отсюда! — Полковник схватил Малко за руку. — Нехорошее тут что-то. Бежим!
Но Малко выдернул руку и сказал совершенно спокойно:
— Куда? Лес же кругом! Разве в лесу от Лешего убежишь? Все, Инородец, погибли мы с тобой. Погибли!
Словно в подтверждение этих слов раздался хохот. Такого смеха полковнику Антошину Николаю Васильевичу слышать не доводилось.
Этот хохот шел не из какого-то одного места — он звучал повсюду. От него зашумели деревья, а Вук рухнул на землю и спрятался под поваленное дерево.
Антошин почувствовал, как пот вмиг прошиб его с ног до головы, рубашка прилипла к телу, задрожали руки.
Ничто не могло испугать полковника Николая Васильевича Антошина. Ничто и никто. Кроме одного: непонятного, того, что быть не может, а есть.
И снова соединились листья. Теперь уже совсем рядом с полковником — только руку протяни — возник старик.
Ножку гриба он уже съел и, доедая мясистую шляпку, строго спросил:
— Почто ко мне в лес притопали, разрешения не испросив?
Голос у него была старческий, слабый. Невозможно было представить, что это тщедушное тело могло породить такой великанский хохот.
Малко упал на колени:
— Прости нас, хозяин леса! Прости! Мы…
Леший перебил, не дослушав:
— Одежду правильно выворачивал. Только, парень, вывороченная одежда, может, из леса и сподобит выйти, ежели вдруг заплутал. А от меня уйти навряд ли поможет. — Старик вздохнул. — Сам понимаешь, от меня никто уйти не сможет.
Леший вдруг расхохотался. На этот раз не исполинским, волшебным, а старческим, обычным, отрывистым смехом.
Старик повернулся к Антошину:
— А ты, инородец, что ниц передо мной не пластаешься?
— Откуда ты знаешь, что я инородец?
Леший улыбнулся:
— Вот ты смешной какой! Я — тебе вопрос, и ты мне — вопрос. Эдак долго можно разговаривать…
— Прости его! — взмолился Малко. — Он — инородец, он из иной страны, из заоблачной. Он не ведает наших обычаев.
Старик усмехнулся:
— Знает не знает — конец-то один!
«Да что же это такое? — обозлился на самого себя Антошин. — Зачем я его слушаю только? Чего я с ним разговариваю? Ведь явно же никакое он не чудо. А надо идти чудо искать. Чего ж мы время-то теряем?»
Антошин еще много о чем хотел бы подумать, лишь бы не признаваться самому себе в невероятном: он не может сойти с места. Не может.
Чувствует себя прекрасно, все понимает, все видит, осознает, но только с места сдвинуться не в силах. Ни на шаг. Словно приклеился к земле.
— Ну что ж ты? — хмыкнул Леший и задребезжал своим старческим смехом. — Иди, куда ты там топать собрался.
И руки Антошина слушались. И глаза глядели нормально. И голова была в полном порядке. Вообще все было в полном порядке.
Только не мог полковник сдвинуться с места.
2
— Идете куда? — спросил старик, доедая гриб.
Антошин успел подумать: «Правду ему говорить нельзя, а врать бессмысленно, потому что он, видимо, все и так понимает…»
Впрочем, Леший в ответе вовсе не нуждался.
— Идете куда — это мне не важно. Семья у меня большая. Детей много. Жена. Так что слуга мне нужен.
— Не-е-ет! — закричал Малко. — Не убивай!
Леший вздохнул и произнес тяжело:
— Матери вот только нет у меня. Нету у меня матери.
Он замолчал и, как показалось полковнику, задумался о чем-то печальном и очень для себя важном.
Молчали долго. Наконец Леший встряхнул длинноволосой нечесаной головой, словно отгоняя неприятные мысли, и пробубнил сквозь бороду:
— Большая, говорю, семья. Слуга нужен.
Малко вытер слезы, поднялся и сказал почему-то с вызовом:
— Я пойду.
Леший посмотрел на него с удивлением:
— Ведаешь, чем грозит?
— Ведаю, — произнес Малко таким тоном, словно клятву давал. — Пойдем.
Антошин не понимал, конечно, чем таким ужасным грозит служба у Лешего, но диалог этот ему явно не нравился.
— Погодите-ка, — обратился он к старику. — Куда зовешь парня? Что ему грозит? Объясни.
Малко перебирал ногами, как нетерпеливая лошадь:
— Всё, хватит разговоров! Нужен тебе слуга? Вот я. Идем!
Леший подошел к Малко, посмотрел на него снизу вверх, произнес тихо и даже печально:
— Не понимаешь ты, мальчик, куда тебя зовут.