— В надежде на твой приезд я распорядился устроить пир.
— А меня привела сюда надежда попировать с тобой.
Ритуал был выполнен, и жители деревни, вполголоса обмениваясь одобрительными замечаниями, начали медленно расходиться. Старейшина взял О’Брайена за руку и повел его мимо хижины в маленькую рощицу, где между деревьями были развешаны гамаки. Там они остановились и повернулись лицом друг к другу.
— Много утекло дней, — произнес Старейшина.
— Много, — согласился О’Брайен.
Он вгляделся в своего друга. Тело высокого худого Старейшины на вид казалось все таким же крепким и сильным, но волосы его побелели и отливали серебром. Поначалу прожитые годы лишь наметили на его лице морщины, потом время постепенно углубило их и притушило блеск глаз. Как и О’Брайен, он был стар. Он тоже умирал.
Они удобно устроились в гамаках, так чтобы каждый видел лицо другого. Молодая девушка принесла им сосуды из выдолбленных плодов, и они, потягивая напиток, отдыхали в молчании, пока не сгустилась тьма.
— Лангри ведь больше не путешествует, — сказал Старейшина.
— Лангри пускается в путь, когда он чем-то озабочен.
— Так поговорим о том, что тебя заботит.
— Потом. После пиршества. Или завтра… Лучше бы завтра.
— Ладно, пусть завтра.
Девушка вернулась с трубками и тлеющим угольком, и они молча закурили; искры, разлетаясь, пронизывали мрак, а неровное дыхание ночного бриза обдавало их свежим ароматом моря, к которому примешивались аппетитные запахи праздничных блюд. Они докурили трубки и, выйдя из рощицы, торжественно заняли приготовленные для них почетные места.
Ранним утром они вдвоем отправились на берег и уселись рядышком на небольшом бугре, у подножия которого плескалось море. Они утонули в массе душистых цветов, кивавших чашечками в такт легким порывам ветра. Под первыми лучами солнца искрились волны. Пестрые паруса рыбачьих лодок казались прильнувшими к горизонту лепестками. Слева от них, разметавшись по склону холма, дремала деревня, и к небу тянулись лишь три тонких дымка. Мальчики шумно возились и играли в волнах прибоя, и только некоторые из них робко приблизились к бугру и, задрав головы, во все глаза смотрели на Старейшину и Лангри.
— Я стар, — произнес О’Брайен.
— Ты старше всех, — согласился Старейшина.
О’Брайен слабо улыбнулся. Для местных жителей слово «старый» означало «мудрый». Старейшина сделал ему величайший комплимент, а он не почувствовал в душе ничего, кроме пустоты и усталости.
— Я стар, — повторил он, — и я скоро умру.
Старейшина быстро повернулся к нему.
— Никто не живет вечно, — сказал О’Брайен.
— Верно. Но тот, кто боится смерти, умирает от страха.
— Я боюсь не за себя.
— Значит, Лангри заботится не о себе. Однако ты сказал мне, что чем-то озабочен.
— Это твоя забота. Забота всего твоего народа, который стал и моим.
Старейшина медленно кивнул.
— Мы всегда прислушиваемся к словам Лангри.
— Ты ведь помнишь, — сказал О’Брайен, — что я прибыл сюда издалека и остался у вас потому, что корабль, который доставил меня сюда, больше не мог летать. Я попал в ваши края случайно — сбился с пути, а мой корабль тяжело заболел.
— Помню.
— Сюда прилетят и другие. Потом еще и еще — много, много других. Среди них будут и хорошие люди и плохие, но каждый человек, будь он хорош или плох, привезет с собой диковинное оружие.
— И это помню, — промолвил Старейшина. — Я видел, как ты убивал птиц.
— Диковинное оружие, — повторил О’Брайен. — Наш народ против него беззащитен. Люди с неба завладеют этой землей, возьмут себе все, что захотят. Они отберут у нас побережье и даже море — мать всего живого. Они оттеснят наших соплеменников к холмам, а там, в непривычных условиях, им придется очень туго. Чужеземцы привезут сюда неведомые болезни, и в деревнях будут, не затухая, пылать погребальные костры. Чужаки будут плавать в нашем море, ловить в нем рыбу. Повсюду здесь выстроят хижины выше самых высоких деревьев, а пришельцы, которые заполонят берега, будут толще тех рыб, что водятся на мелководье у мыса. И нашему народу придет конец.
— Ты уверен, что этого не избежать?
О’Брайен кивнул.
— Это произойдет не сегодня и не завтра, но произойдет неминуемо.
— Тяжкая забота, — недрогнувшим голосом произнес Старейшина.
О’Брайен снова кивнул. О этот благодатный, первозданно чистый край, этот благородный, прекрасный телом и духом народ… Как же беспомощен человек, когда близок его смертный час!