Юноша помолчал.
Старик взглянул на него.
— Ты что, заболел? — спросил он, с тревогой оглядывая хмурое лицо сына.
— Нет, отец я здоров, — сказал Ташмурад — но до моих ушей донесся ветер слухов…
— Каких слухов, сынок?
— Говорят, за горами народ больше не работает на баев и все люди равны. — Ташмурад взглянул отцу прямо в глаза.
— Глупости говоришь! — сказал сердито старик. — Разве можно не работать на баев? Так предрек сам аллах! — При упоминании имени аллаха старик бросил солому, прочел короткую молитву и провел ладонями по лицу и бороде, соединив кончики пальцев.
— Я вижу, зараза коснулась тебя, — заговорил он горячо. — Ты что, новой жизни захотел? А ты знаешь, сколько голов полетело? Это были головы тех, кто говорил о новой жизни. Живи, как жили твои отцы и деды, и молчи! Иначе аллах накажет тебя, и ты попадешь в яму!
Ташмурад ничего не ответил. Он взял свою лошадь и, простившись с отцом, направился в Бабатаг, где в ауле Ташчи ждал его курбаши Мустафакул, только что получивший приказ Ибрагим-бека идти на соединение с ним в кишлак Джан-Чека…
Путь Ташмурада лежал через базар. Проезжая мимо чайханы, он вновь увидел Парду, беседовавшего с братьями-медниками Абдуллой и Рахимом. «А ведь он правильно говорил: слезами не зальешь пламя байской жадности», — подумал юноша, оглядываясь на Парду, который, заметив его, приветливо кивал головой. Но тут же сомнения охватили молодого таджика, и он, чтобы не совершить греха, схватился за пришитый к халату талисман, решив больше не думать о слышанном. Однако не проехал Ташмурад и двух шагов, как снова подумал о том же.
Им овладело никогда еще не испытанное чувство радостного сознания, что он может стать таким же человеком, как и этот локаец.
Тем временем Парда беседовал с Абдуллой и Рахимом.
— Когда придет конец вашему терпению? — спрашивал он. — Разве у вас хорошая жизнь?
— Какая наша жизнь? Самая плохая наша жизнь, — тихо сказал Рахим, беспокойно взглянув на сидевшего у самовара тучного человека в чалме. — Но что делать? Кругом байские уши. Чуть не так скажешь — смерть. Плохо дехканину. Между двух огней стоит. В прошлом году через кишлак Пайзаву проходили кизиласкеры. А как только они отдохнули и дальше пошли, басмачи спрашивают: «Зачем кормили неверных?» И опять побои, поборы и смерть. Одного старика палками забили. Одежду сорвали. Били так, как каракулевую овцу, чтобы она сбросила ягненка.
— Почему же вы терпите? Рахим пожал плечами и ничего не ответил.
— Так предрешено, — важно сказал Абдулла. — Богатых и бедных сам бог творил. Одни едят мясо, другие, догрызают брошенные им кости. Так было с начала начал.
— Нет, он неверно говорит. Я не хочу с этим мириться, — заметил Рахим, бросив на брата негодующий взгляд.
В чайхану вошел Кастрыко.
— А, черт, и здесь полно! — сказал он с досадой, оглядывая людей, сидевших вокруг самовара. — А ну, подвинься! — он грубо толкнул Абдуллу.
— Зачем вы так, товарищ командир? — вспыхнул. Парда.
— Что? — Кастрыко презрительно посмотрел на него. — Всякая пешка мне будет указывать?
Парда побледнел.
— Я не пешка. Я — человек, — сказал он с достоинством.
Кастрыко шагнул к нему с угрожающим видом.
— Учить меня? А ну, марш отсюда! — крикнул он.
Парда молча поднялся и, расплатившись с чайханщиком, вышел.
Юношу душила обида. Раньше, когда он был наемником бая, который всячески ругал его, бил и издевался над ним, он принимал это как должное. Но, попав в эскадрон, Парда вскоре почувствовал себя равным среди людей. Сердечное отношение новых товарищей пробудило в нем сознание человеческого достоинства.
«Почему командир обозвал меня так? — думал он, — Зачем он унизил меня?». Мучительное чувство оскорбленной гордости поднялось в нем с новой силой. Лицо его стало гневным. Он, стиснув зубы, направился к Седову.
Петр Дмитриевич брился, сидя перед зеркалом.
— Товарищ военком, командир Кастрыко меня оскорбил, — сказал Парда прерывистым от волнения голосом.
Седов отложил бритву и настороженно посмотрел на молодого локайца.
— Что? Оскорбил?.. Минуточку! Как же он тебя оскорбил?
Юноша стал подробно рассказывать о случившемся.
Постой, — сказал Петр Дмитриевич, — ты, следовательно, так ему и ответил, что я, мол, не пешка, а человек?
— Да.
— Ловко!.. Хорошо, я разберусь в этом деле, — сказал Седов, помрачнев. — Ты не волнуйся, ты — человек. Да еще какой человек! А сейчас поди пошли ко мне Кондратенко.
Парда ушел.
«Скажи пожалуйста, какие, люди растут! — думал Седов, намыливая щеку. — Всего год тому назад каждый бай им помыкал, а теперь не дает себя в обиду. Хороший малый. А Кастрыко я задам».