— Надо его уничтожить. Я вырву живым его змеиное сердце!
— Это очень трудно, бек-бобо, — возразил Маймун. — Абду-Фатто живет вблизи гарнизона.
— Ничего, у нас найдутся для этого подходящие люди. Позовите Улугбека.
Сидевший у входа, курбаши Чары-Есаул поднялся и вышел из юрты.
— Ну, что еще скажете? — спросил Ибрагим.
— Жители кишлаков Джар-Тепе и Карлюк отказались дать проводольствие для наших отрядов и прогнали джигитов.
— Вот как! — сказал бек, багровея. Вся кровь хлынула ему в лицо. Он сжал кулаки, словно кого-то душил. — Проклятые собаки! Они за это заплатят! Против эмира, богом поставленного?! Ну хорошо, я залью кровью Сурхан, но заставлю их подчиниться?
— Бек, разрешите мне высказать свое мнение? — спросил человек в желтой чалме. Он подвинулся к огню, и тогда стало видно его почти бронзовое от загара лицо с мощной челюстью.
— Говорите, Шоу-саиб — сказал Ибрагим-бек.
— Мое мнение таково, — заговорил Шоу-саиб. — Многие ваши друзья, работающие в органах местной власти, не принимают должных мер для ограждения населения от влияния большевиков. Надо дать указания, чтобы ваши друзья не допускали общения с русскими путем митингов или как они там называются. Поверьте, если широкие массы узнают, чего хотят большевики, вам будет очень трудно бороться.
По юрте пробежал одобрительный шепот.
— Все слышали? — грозно спросил Ибрагим-бек, оглядывая властными глазами собравшихся. — Примите это как мое повеление, А теперь можете разойтись. Мы будем беседовать с нашим другом Шоу-саибрм… Да, а где Улугбек? — спросил он, оглядываясь на выходивших из юрты.
— Он здесь, бек-бобо, — сказал Чары-Есаул.
— Я жду его.
В юрту вошел Улугбек.
— Улугбек, — сказал Ибрагим, взглянув на вошедшего, — его высочество эмир Бухары жалует вас чином полковника за ваши заслуги.
Палач медленно поклонился, приложив руки к груди.
— А теперь вам предстоит еще постараться во имя ислама, и аллах и я вас не оставим. Кишлаки Джар-Тепе и Карлюк отвернули лицо от светлого лика эмира. Надо их наказать… Нужно также беспощадно расправиться с проклятыми отступниками. Главный из них — юрчинский председатель ревкома Абду-Фатто. Вы это сможете сделать?
Улугбек сверкнул темными глазами из-под нависших бровей.
— Я все могу, бек-бобо, — сказал он глухим, хриплым голосом.
— Хорошо. Будьте готовы. Я скажу, когда придет время. Ступайте.
Улугбек поклонился и вышел из юрты.
Лихарев был очень доволен, что в лице Абду-Фатто нашел не только искренне преданного, но и очень умного человека. За короткое время старик подобрал себе надежных помощников и так поставил агентурную разведку, что Лихарев постоянно имел достоверные сведения о всем происходившем в окрестностях.
Лихарев только что возвратился из объезда гарнизонов, поставленных в горных кишлаках, и, как это делал обычно, решил зайти в ревком. Он надеялся, что Абду-Фатто удалось выяснить, где находится Ибрагим-бек, который после прихода бригады в Юрчи скрылся в горах.
Абду-Фатто оказался дома. В знак особого уважения к Лихареву он усадил его на свое любимое место подле сандала и засыпал гостя вопросами.
Лихарев рассказал, как 2-я бригада, прошедшая несколько дней тому назад через Юрчи в сторону Душанбе, вела бой с Улугбеком и разгромила его. Сам Улугбек с несколькими нукерами бежал в Бабатаг.
Старик молча слушал и одобрительно покачивал головой, по привычке поглаживая и зажимая в кулак подстриженную белую бороду. Время от времени он бросал на Лихарева теплый дружеский взгляд.
Когда комбриг умолк, Абду-Фатто сказал, что Ибрагим-бек прислал ему письмо.
— Письмо? — удивился Лихарев. — Что же он пишет?
Старик поднялся и, шаркая, пошел в соседнюю комнату, где в окованном сундучке хранились документы ревкома.
Оставшись один, Лихарев задумался, вспомнив о предложении Бочкарева построить в Юрчах бригадный театр. «Да, — думал он, — мысль очень хорошая. Это крепко свяжет нас с населением, да и бойцы смогут отдохнуть после походов, развлечься… Надо будет как можно скорей построить театр…» Он не подозревал, что за ним наблюдают. Притаившись за стенкой, Лола смотрела в щелку на Лихарева.
Это был уже не тот любопытно-настороженный взгляд, каким она в первый раз смотрела на этого красивого русского. Да, собственно, он и не был очень красив. Он напоминал ей Фархада. И вот теперь, глядя на него, Лола шептала слова любимой поэмы: