«Да, плохи дела, — думал Кузьмич. — Факт, крепко попал. Отсюда не выберешься. — Он напряг силы. Веревки не поддавались. — Ишь, сволочи, черт их забодай, как туго связали. А как там мой Василий Прокопыч? Поди, спит и не чувствует, что мне пришел карачун. Эх, зря я старика изругал, у каждого человека слабости есть…» Потом Кузьмич стал думать о том, что его ожидает, и решил принять все муки, но не поддаться, если его будут о чем-нибудь спрашивать.
Небо начинало бледнеть. Все затихло кругом, и лишь откуда-то из глубины ущелий чуть слышно доносился шум бегущей воды.
Кузьмич вздрогнул. Кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся и увидел склонившуюся над ним черную закутанную фигуру.
— Кто это? — спросил он.
— Тише, тише, товарищ, — прошептал женский голос. — Я пленная.
— Пленная?
— Ага. Каттакурганская. Меня сюда продали.
— А что ты здесь делаешь?
— Я жена курбаши.
— Махмуда-Али?
— Нет. Мой муж курбаши Чары-Есаул.
— И дети есть?
— Нет.
— Тебя как зовут?
— Дарьей.
— Даша, давай развяжи меня. Убежим.
— Отсюда не убежишь. Одна дорога, а на ней караул. А тут, — Даша показала рукой в темноту, — пропасть, разобьешься… Слушай, басмачи хотят убить тебя.
— Один раз помирать.
— Это верно. Ты командир?
— Да. То есть нет, я доктор.
— Ну? Я слышала, они не убивают врачей.
— Почему?
— Заставляют лечить.
— Черта с два я их буду лечить!
— А ты только пообещай, а потом, может, и убежишь. Ты слушай меня, я верно говорю. Объявись доктором, по-ихнему — табиб. А потом и меня выручишь. Я раз бежала, да меня поймали, побили. Тшш! — Даша приложила палец к губам. — Слышишь? Кто-то вдет. Ну, прощай, товарищ! Держись, не падай духом…
Она быстро исчезла во мраке.
Снова подошел Улугбек. Он присел на корточки подле лекпома и, размахнувшись, ударил его по лицу кулаком.
— Попался, проклятый! — прохрипел он, обдавая Кузьмича смрадным дыханием. — Молчишь? Посмотрю, как ты будешь молчать, когда я посажу тебя на кол!
— Лежачего, гадина, бьешь! — сказал лекпом, облизывая разбитые губы. — Показал бы я тебе кузькину мать, если б не был связан!
— Поговори мне еще! — крикнул палач. Он поднялся, пиул Кузьмича сапогом и скрылся во тьме.
Оставшись один, Кузьмич стал думать о своем положении. Его мысли вернулись к Даше, и он вдруг привскочил, словно хотел куда-то бежать, но веревки не пустили его.
— Постой, постой, — забормотал он, — так это же, факт, она. Как же я сразу не догадался? Ну, конечно, она! Дашей зовут, из Каттакургана. Эх, как это я не спросил! Про деда бы рассказал. А теперь и не узнает…
Утром два басмача со свирепыми лицами, сопровождая каждое свое движение ужасными проклятиями, приволокли Кузьмича К юрте приехавшего Махмуда-Али, развязали ему ноги и поставили перед курбаши. Это был высоченный, не старый еще человек с отвислыми усами и выпученными глазами на полном желтом лице. На нем была белая чалма, короткая афганская куртка и широкие штаны из бязи, заправленные в желтые, верблюжьей замши, остроносые сапоги. Широкий шелковый шарф туго перехватывал его тучный живот. Около юрты собрались еще какие-то бородатые люди в шелковых и парчовых халатах.
— Кто ты? — спросил Махмуд-Али, глядя на лекпома.
Кузьмич молчал.
— Позовите толмача, — приказал курбаши.
Прибежал переводчик-евнух, маленький человек с лишенным растительности костлявым лицом.
— Скажи ему, — заговорил Махмуд-Али. — Если он расскажет о планах своих начальников, то я пощажу его и приму к себе на службу. А если будет молчать, то казню.
Переводчик перевел.
— Передай своему курбаши, что планы начальников мне неизвестны, — сказал Кузьмич. — Мое дело лечить людей. Я — доктор. Табиб. Понимаешь?
Выслушав переводчика, Махмуд-Али благожелательно взглянул в лицо Кузьмича. Дело было в том, что Махмуд-Али второй месяц страдал дурной болезнью, которая мешала ему ездить верхом. Местный табиб лечил его заговорами, по ему почему-то не помогало. И теперь он очень обрадовался, что к нему нежданно-негаданно попал русский доктор. Он тут же приказал развязать руки Кузьмичу.