При том волнении, которое охватило его, он не надеялся попасть в голову зверя. Следовало стрелять в бок. Возможно, что это ему и удалось бы, если б он не споткнулся и не упал на спину. Увидев противника, кабан ринулся на него. Опущенные клыки уже были готовы вспороть живот командира. Но Лопатин поднял винтовку и выстрелил в упор, не целясь, почти наугад. Пуля попала в лоб кабана. Выкинув передние ноги, он прополз еще два-три шага и всей своей тушей навалился на грудь командира, заливая кровью его гимнастерку…
— Ах боже мой, Митьку запорол! — ахнул Харламов. Он бежал на выстрел, еще издали увидел, как кабан бросился, и теперь, будучи уверен, что его старый товарищ убит, трясущимися руками водил винтовкой по вставшему дыбом гребню кабана.
— Гад! Вражина! — Он прицелился, собираясь стрелять.
— Не стреляй! — крикнул Лопатин.
— Митька, живой?! Ох, а я напугался! Думал, он вас запорол… Надо б сразу стрелять, товарищ командир.
— Я и стрелял сразу, а он затаился, прикинулся, — рассказывал Лопатин, в то время как Харламов и подбежавший Сачков стаскивали с него мертвую тушу.
— Ну и здоров! Пудов двенадцать будет, — сказал Сачков. — Наш раза в два меньше.
— А вы что, убили? — спросил Лопатин. Он поднялся и оглядывал испачканную гимнастерку.
— Убили. Я — бац! — и мимо. Слышу, зачавкал, зубами защелкал, — заговорил Сачков взволнованным голосом. — Харламов кричит: «Падай! Ложись!» Я думаю: нет, брат, шалишь! Еще приложился. А он на меня. Я — навзничь. Так он через меня, как вихрь, пронесся. Ей-богу! Я и одуматься не успел. Ну спасибо, не задел клыком, только копытом на плечо наступил. А тут Харламов его в зад подвалил…
Выпотрошив кабанов и позавтракав поджаренным на шомполе свежим мясом — а у Сачкова оказалась и сухая лепешка, которую он разделил на равные части, — охотники подходили к домику тетушки Гульнары.
При виде окровавленной гимнастерки Лопатина она побледнела и залилась слезами.
— Не надо плакать, мать, — сказал Лопатин, опуская руку на плечо старой женщины. — Теперь все будет хорошо. Ваш враг приказал долго жить. Она проговорила что-то в ответ.
— Что она? — спросил Лопатин.
— Говорит, вы за нее чуть жизни не лишились. Не знает, как благодарить.
— Скажи: для меня самая большая благодарность, что я смог помочь ей. Больше мне ничего не нужно.
Гульнара опять заговорила что-то; в ее дрожащем голосе было столько материнской ласки.
— Спрашивает, есть ли у вас мать и отец и как их имена.
Лопатин ответил.
— Говорит, счастливы те родители, у которых такой сын, — продолжал переводить Харламов. — Храни вас аллах, говорит.
При этих словах Лопатина охватило точно такое чувство, как в тот памятный девятнадцатый год, когда он встретился с земляками-шахтерами, освобождая Донбасс. Что-то словно бы оборвалось в его сердце. Он подвинулся к старушке, обнял ее и, не сказав больше ни слова, быстро пошел со двора…
Аксакал Хасан ждал Лопатина в условленном месте на окраине кишлака. Он уже откуда-то знал, что аскеры убили двух кабанов, и поздравил их с удачной охотой. Потом он повел Лопатима показать тропу, служившую диким свиньям сообщением с водопоем. Тропа эта, идущая по косогору, оказалась вблизи кишлака и была хорошо видна со скалы, на которую поднялись Хасан-ака и охотники. Вправо от них простиралось урочище, поросшее высокой густой травой. Там-то, по словам аксакала, и отлеживались днем дикие свиньи.
Лопатин тут же подумал, что именно с этого места, где он стоял, можно без всяких помех бить кабанов.
— Я так полагаю про себя — засаду бы тут сделать. Караулить на тропе. А оттуда, стало быть, подхватить, — показал Харламов в сторону урочища.
— Я так и хочу, — произнес Лопатин в раздумье. Он сиял винтовку, прилег и прицелился в большой черный камень, лежавший посредине тропы. Потом он зарядил винтовку, навел в цель и дал пристрелочный выстрел. В прибор было хорошо видно, как ниже камня взметнулось облачко пыли. Лопатин прибавил два деления. Расстояние до цели равнялось одному километру. С такого расстояния можно было не бояться напугать кабанов звуками выстрелов.
Дело было за загонщиками, Аксакал вызвался послать несколько человек. Вместе с ними Лопатин направил Сачкова, предупредив его действовать больше шумом и ни в коем случае зря не стрелять…
Было около трех часов полудня. Солнце нестерпимо палило. Раскаленный воздух словно замер и тяжелым, душным пологом навис над иссохшей землей.