— О друг мой, — отвечал Афанди, — я ходил предупредить жену, что останусь ночевать у вас, — под общий смех закончил рассказчик.
— Ну, а вы дружище Палван-ата, что нам расскажете? — спросил Белецкий.
Палван-ата провел ладонями по лицу, бороде и соединил кончики пальцев. Потом он спросил, все ли командиры видели развалины дворца денауского бека Нигматуллы. Получив утвердительный ответ, Палван-ата заявил, что хочет рассказать о злодеяниях бека, творимых им до тех пор, пока великий человек по имени Ленин не прислал своих воинов, которые вместе с дехканами выгнали беков.
Он рассказал, как живых людей жгли огнем, вырезали у них ремни из спин, сдирали кожу, сажали на кол.
Запершись в своих покоях и сидя на драгоценных коврах, бек приказывал привести раба или ослушника. На горячий мангал ставилась железная сковорода и накаливалась добела. Тогда кто-либо из приближенных быстрым ударом шашки отрубал голову обреченному и ставил ее на раскаленную сковороду.
И плясала тогда голова пляску смерти, страшно вращая глазами, а бек наслаждался.
Злодею и этого казалось мало. Он развел в хаузе огромных сомов и кормил их живыми людьми.
Осыпались стены дворца, разрушились высокие башни, зарос илом хауз, издохли злые рыбы, все вокруг поросло бурьяном и одичало, но души казненных, не имея покоя, носятся в лунные ночи над развалинами…
Беседа затянулась. Рассказ Палван-ата вызвал множество вопросов о жизни в старой Бухаре. Лопатин только покачивал головой, жалея, что ему не пришлось с самого начала воевать с басмачами.
— Да, — сказал он, обращаять к Вихрову, — очень жаль, конечно, Латыпова и других — хорошие бойцы, но гибель их — оправданная жертва: от такого ужаса освободили народ. Это во-первых. А во-вторых, не посрамили наши боевые традиции…
Спустя несколько дней Вихров получил приказ объединить под своей командой оба эскадрона и выступить в кишлак Биш-Копу, куда, по предположениям Лихарева, должен был отойти Ибрагим-бек, спасаясь от ударов бригады.
Оставив в Караягач-ачике небольшой гарнизон под командой Сачкова, Вихров прибыл с дивизионом в Биш-Копу в точно указанный срок, но обнаружил там не Ибрагим-бека, а подошедшие части бригады. Басмаческий главарь, не приняв боя, исчез в неизвестном направлении. Видимо, кто-то успел предупредить его.
Вихров простоял сутки в Биш-Копе и на следующий день вместе с Белецким выступил в обратный путь. На рассвете 24 января они подходили к Караягач-ачику.
Набежавший ветер донес до них крики, вопли и причитания женщин.
— Что это? Убили, что ли, кого? — сказал Белецкий.
— Минуточку… Верно… Плачут, как по умершему, — подхватил Петр Дмитриевич, прислушиваясь.
Он подумал, не умер ли в их отсутствие больной командир эскадрона, но не выразил вслух своего опасения.
У ворот в большой двор, где помещался гарнизон, их встретил Сачков.
— Что такое случилось, товарищ Сачков? — спросил Вихров, ответив на приветствие взводного.
Сачков пожал плечами.
— Сам не пойму, товарищ командир эскадрона. Неспокойно в кишлаке. Жители плачут, бегают по дворам, шепчутся, а что случилось — не говорят.
— Послушай, дружище, в кишлак никто не приезжал? — спросил Белецкий.
— Нет… Патрули, говорят, ночью с гор что-то кричали. А что кричали, они не поняли. Слух может какой?
На худощавом лице Белецкого появилась тревога.
— У кого бы узнать? — сказал он, оглядываясь. Но узнать было не у кого, повара — пять дехкан из местного населения — почему-то еще не пришли.
— А где повара? — спросил Белецкий.
Сачков развел руками.
— Давно бы пора, да вот нету, — сказал он, нахмурившись.
Прихрамывая, вошел Бабакалон с заплаканным, распухшим лицом.
— Бабакалон, дружище, почему в кишлаке крики? Почему плачут женщины? — спросил Белецкий.
Дехканин недоверчиво посмотрел на встревоженное лицо военкома. «А разве вы сами не знаете?»— говорил его взгляд.
— Почему плачет народ? — повторил он. — Народ плачет потому, что люди сказали: умер очень большой, большой и хороший человек. Он любил бедных людей.
Какой человек?. Где он умер?
— Есть такой большой, большой кишлак — Москва называется. Далеко, очень далеко от Караягач-ачика. Там умер большой человек.
— Кто он? Как его зовут?
Бабакалон, пожав плечами, с беспокойством взглянул на Белецкого.
— Как его зовут, я не знаю. Но он очень, очень большой и хороший, этот человек.
— Он знает, кто умер, но почему-то боится сказать, — заметил Вихров.
— Ну хорошо, — заговорил Белецкий, — почему вы, весь кишлак, знаете что в Москве кто-то умер, а мы не знаем? Ведь в кишлак, как известно, никто не приезжал! Кто же мог вам это сказать?