— Девушки, как это называется, что аскеры построили? — спросила молодая женщина в желтой рубашке.
— Это театр, — сказала Маринка.
— Театр? А что такое театр?
— Ну, там представляют, поют, показывают разные забавные истории. Музыка играет.
— Это интересно?
— Очень.
— Рахманкул говорит, — шайтанская затея, — сказала Сайромхон, — Говорит, кто будет смотреть, тех аллах накажет.
— Он чувствует, что в театре будут про него рассказывать.
— Про него?
— Да. И про других баев, как они бьют своих жен и обижают дехкан. Скоро в театре будет представление.
— Вот бы пойти посмотреть!
— Нас не пустят, — сказала Олям-биби.
Маринка посмотрела на нее своим серьезно-задумчивым взглядом.
— Кто не пустит? Красноармейцы? — спросила она.
— Нет, что вы! Наши отцы нас не пустят.
— А по-моему, так, девушки! — воскликнула Сайромхон. — Надо сговориться и пойти всем вместе. Что они нам сделают, если мы все вместе пойдем? Вот Марин-хон и Лолахон говорят, что мы, женщины, такие же люди. Они верно говорят. А что мы видим, кроме работы? Ничего! Мы тоже хотим жить!
— Я пойду с вами, — сказала Олям-биби.
— И я тоже, — подхватила девушка в желтой рубашке.
— Ну вот и хорошо, девушки, — сказала Сайромхон. — Теперь надо подготовить остальных наших подруг, — и шайтан возьми всех этих баев! Что мы — хуже? — Лола встала.
— Ты куда, дорогая? — спросила Маринка.
— Пойду домой. У меня здесь болит, — девушка показала на сердце.
— Вместе пойдем.
Они попрощались с подругами и вышли на, улицу.
За снеговыми горами пылал ярко-багровый закат. Снег искрился, сверкая мириадами блесток. Срлнце быстро садилось, и на смену потокам плывущих лучей опускались густые синие тени.
Внезапно с гор налетел резкий ветер. Зашумели деревья. Повеяло холодом… Вдали загремел гром. Затягивая небо, из-за гор потянулась большая черная туча.
На ее рваных краях еще некоторое время отражались огненные блики лучей. Потом они, в последний раз вспухныв, погасли, и мгла опустилась на землю. Упали первые капли дождя.
«Странно», — подумала Лола, — как поздно гроза». Сердце ее сильно забилось, и девушку охватило тяжелое чувство тоски…
Выступив из урочища Чагам, Лихарев двинулся на юг, к перевалу Хазрет-Бобо. Вокруг поднимались зеленевшие горные кряжи, местами словно вспоротые огромным плугом, обнажившим буро-красные пласты суглинка. Среди этих пластов, как по ущельям, бежали ручьи горько-соленой воды.
Хотя было только начало апреля, но солнце сильно палило, и трава на высоких местах начинала желтеть. Лихарев знал, что пройдет еще несколько дней — трава поблекнет, сгорит, и на ее месте вырастут жесткие, с острыми шипами колючки. Но пока жизнь еще кипела вокруг: жужжали мухи, звенели комары, блестя прозрачными, как слюда, крылышками летали стрекозы, трещали кузнечики, стрелой проносились жуки, в фисташковых рощах слышалось щебетанье птиц.
В безоблачном небе парил беркут. Он описывал широкие круги над горами, опускался, взлетал и вдруг, сложив крылья, камнем ринулся вниз.
— Глядите, Федор Кузьмич, кого-то поймал, — заметил Климов, показывая на орла, который, держа в когтях какой-то бурый комочек, летел над горами.
Лекпом не ответил. Его морил сон, и он кивал головой, вздрагивал, просыпался, выпрямлялся в седле и вновь засыпал, словно проваливаясь в теплый туман.
Над лежавшим глубоко внизу кишлаком Ак-Мечеть дорога раздвоилась. Лихарев направился по левой дороге, идущей над долиной реки. Это решение было вызвано тем обстоятельством, что Ибрагим-бек, двигавшийся правее, мог загрязнить воду во встречавшихся на пути ямах-водохранилищах.
Дорога шла на большой высоте, местами превращаясь в узкую тропинку, вьющуюся над самой рекой. Отсюда была хорошо видна долина реки, берущей начало в масивах Гиссарского горного кряжа. Кафирниган, то есть явольское чудовище», — так называлась река.
Это название как нельзя более подходило к ней. Стоило пройти в горах сильным дождям, как Кафирниган разливался и, превратившись в могучий поток, с оглушительным ревом нес в Амударью свои бурные воды…
Кузьмич выспался и теперь с замиранием сердца посматривал вниз. Там, в глубине, среди густкх зарослей зеленых камышей, извивалась голубая лента реки. Вокруг утесов виднелись пенистые гребни.
Отряд осторожно продвигался по горной тропе. Петр Дмитриевич Седов поглядывал вниз и думал: «Сколько рек, и все разные: Сурхан бурный, Кафирниган голубой, а Пяндж — так тот изумрудный». Услышав позади себя крик, Седов оглянулся. На повороте, над отвесным обрывом, где дожди почти смыли тропу, оступившаяся лошадь царапала копытами землю, стараясь удержаться. Всадник — Петр Дмитриевич узнал в нем фуражира Пейпу — вынул ноги из стремян, примериваясь, куда ему соскочить.