— В первом эскадроне, стало быть, почти все бойцы полегли: укачало, — говорил Харламов, в то время как Маринка вынимала йод и бинты, — Кони разбежались… Один в воду махнул, а другого комиссар за уши схватил, удержал. Что значит сильный человек! Уж на что я здоровый, а он, пожалуй, поздоровее меня.
Перевязав раненого, Маринка поглядела вниз, откуда тянуло теплом и терпким запахом машинного масла. Там все находилось в движении. Неслышно терлись один о другой блестящие диски, покачивались какие-то рычаги. Шипели паром гигантские цилиндры. Бледный свет фонаря бежал вверх и вниз по размеренно качающимся шатунам, которые как огромные кости исполинского скелета, то появлялись в отблесках света, то уплывали в глубокую полутьму, откуда доносились тяжелые вздохи одряхлевшей машины.
А снаружи все сильнее доносилось завывание бури.
Громадные волны с оглушительным шумом обрушивались на пароход, и он, словно ища спасения от неминуемой гибели, то поднимался на гребень волны, то проваливался в кипящую бездну…
Когда Федин очнулся, в лицо ему ударил яркий солнечный свет. Рядом с ним сидел Кудряшов с осунувшимся, побледневшим лицом.
На верхней палубе играл оркестр.
— Ну как, Михаил? — спросил Федин, с радостью отмечая, что опасность, по-видимому, миновала и командир полка живой сидит подле него.
— Обошлось, — сказал Кудряшов. — А капитан, оказывается, сомневался. В трюме, говорит, швы разошлись, течь открылась, чуть машину не затопило. Тогда бы нам крышка… Пароход-то ведь старенький.
— Потери? — коротко спросил комиссар.
— Три лошади. Одна утонула, две — ноги сломали…
— Короче говоря, почти без потерь, — заключил Федин. — А о течи я знал.
— Знал?
— А как же! Я там почти всю ночь с бойцами сидел, откачивал. Я ведь механик, кое-что понимаю в этом деле.
— Почему же ты мне не сказал, Андрей Трофимович? — удивился Кудряшов.
Федин поднял серые глаза на него.
— А зачем было зря беспокоить? Твое дело командовать. Ну, а если бы очень туго пришлось, то, конечно, сказал бы, — проговорил он, почему-то нахмурившись.
Кудряшов ничего не ответил. В лице его что-то дрогнуло. Он взял широкую руку комиссара и молча пожал…
К товарной платформе станции Каттакурган медленно подошел длинный воинский поезд.
С грохотом отъезжали громоздкие двери товарных вагонов, бойцы, весело переговариваясь, укладывали мостки и выводили на платформу застоявшихся лошадей. Кони выбрыкивали, становились на дыбы с явным желанием походить на задних ногах.
Кудряшов и Федин стояли в стороне на платформе и разговаривали с представителем штаба Туркфронта, молодым человеком в кубанке, который, отрекомендовавшись адъютантом командующего, рассказывал им о местных порядках.
В разговоре выяснилось, что казармы стоявших здесь еще до революции оренбургских казаков не совсем подготовлены к приему полка, но местными властями приняты срочные меры, и в ближайшие дни казармы будут готовы.
— Но это ничего, — говорил адъютант. — Сейчас тепло. Пока можно и во дворе расположиться.
— А если дожди пойдут? — спросил Кудряшов.
— Дожди? — адъютант с видом превосходства взглянул на командира полка. — Дождей здесь с апреля и до ноября не бывает.
— Короче говоря, нам придется, как цыганам, в этакую жарищу под открытым небом располагаться? — сказал Федин. — Тут у вас, говорят, малярия?
— Это так точно — малярии хватает, — подтвердил адъютант.
— А как нам проехать к казармам? — спросил Кудряшов.
— Вот по этой улице поедете, — показал адъютант. — Все прямо, а после базара направо… Да! — спохватился он. — Чуть не забыл! Приехал ваш новый комиссар бригады Петров.
— Петров? — спросил Федин. — Знаю его. А где он?
— В казармах. Порядки наводит…
Выгрузка продолжалась. Берясь по двое, бойцы сноровисто выносили из вагонов тюки сена, мешки, амуницию.
Седой старик с подкрученными усами, по виду железнодорожный рабочий, держа за руку кудрявую девочку лет десяти и опираясь на суковатую палку, смотрел на бойцов.
— Ты что, папаша, посматриваешь? Аль кого узнал? — спросил Латыпов, подходя к старику и чуть косящими глазами подозрительно глядя на него.
— Узнать не узнал, а радуюсь — свои, мол, приехали, — резонно заметил рабочий.
— Свои? А ты кто такой?
А я тут дорожным мастером… Давно вас ожидав ли, товарищи. Банды нас одолели, басмачи. Палят, режут, уводят. Одним словом, не дают жить рабочему классу.