— Да что ты говоришь?! — воскликнул Иван Ильич. Он сокрушенно покачал головой. — Ай-яй-яй… А ведь Донцова я знал, хороший командир. Ну, а бригаду, по-моему, винить нельзя. Тактики горной войны мы как следует еще не знаем. Все время воевали в степях.
— Да. Вот брат, какие дела, — сказал Афанасьев.
— Ну, все у тебя? — спросил он, помолчав.
Иван Ильич неожиданно для себя покраснел.
— Нет, есть кое-что, — сказал он, прокашлявшись.
— Деньги нужны? — догадался завхоз.
— Нужны, Григорий Петрович. Хочу френч перешить. Обносился.
— Эх, деньги, денежки, деньжонки, — вздохнул Афанасьев. Он побарабанил по столу короткими толстыми пальцами. — Сколько тебе?
— Рублей сто.
— Дам! — решительно заявил Афанасьев. — Тебе из последних дам, товарищ Ладыгин, потому что ты порядочный человек. Давай, брат, пиши заявление.
А пока Ладыгин писал, он слазил в шкафчик, достал бутылку и, прицелившись глазом, посмотрел ее на свет. Потом он с трудом выжал из бутылки с полрюмки портвейна.
— На, хвати! От малярии первое средство. Разрази ее гром! — Он придержал рюмку и с сомнением посмотрел на Ладыгина. — А ты не запьянеешь? Смотри, брат! А то еще скажут: завхоз, мол, напоил.
Усмехнувшись про себя, Иван Ильич выпил налитый портвейн.
— Ну, давай, твое заявление, я резолюцию наложу… Только вот какое дело: если надумал что перешивать, так перешивай скорее.
— Почему?
— Это пока между нами. Дня через три бригада уходит в пески. — Афанасьев повернулся на стуле и крикнул Терешко.
— Что прикажете? — спросил писарь.
— Пошли сюда казначея, пусть захватит сто рублей. А потом побрызгай пол. Дышать нечем. Эка жарища какая!..
Покончив с делами, Ладыгин пересек наискось казарменный плац и зашел в эскадронную канцелярию.
— Уже успел?! — радостно удивился он, увидев, что одринарец Крутуха хлопочет у кипящего самовара. — Добре! Где же ты его нашел? — спросил Ладыгин, оглядываясь на находившихся в комнате Ильвачева и Вихрова.
— У ветврача отобрал, — мрачно сказал ординарец. — Он его со склада взял, когда-сь мы в гарнизоне стояли. По-моему так, коли взял, так и скажи. А то отдавать не хотел. Мой, говорит. Вишь, какой хозяин нашелся? А у кого-сь, кроме нас, в полку еще есть самовары? И подивитесь: мы три года пользовались — и ничего, а он месяц у себя подержал — и бок помял… Еще смеялся — чайханщиком меня обзывал, кабан гладкий!
— Ну добре, — сказал Ладыгин, любовно, как старого друга, оглядывая самовар, с которым не расставался с начала гражданской войны. — Пригласи старшину чай пить.
Ворча что-то, Крутуха вышел из канцелярии.
— Садитесь товарищи, — предложил Иван Ильич. Он заварил чай и с наслаждением потянул носом крепкий душистый запах.
Дверь стукнула. Вошел Харламов.
— По вашему приказанию, товарищ комзск! — сказал он, вытягиваясь.
— Садись, Степан Петрович. Будем чай пить.
Харламов с выражением удовольствия на загорелом лице подсел к самовару.
— Ну, как у тебя? — спросил Ладыгин.
— Все в порядке. Только вот старики наши чего-то поспорили, — сказал Харламов, подвигая себе железную кружку и откусывая белыми ровными зубами маленький кусочек сахару.
— Не понимаю, что они за народ? То надышаться друг на друга не могут, то ругаются, — подхватил Ильвачев. — И всегда Кузьмич начинает.
— Я так полагаю про себя, — сказал Харламов, — что у товарища доктора, стало быть, характер такой.
Они помолчали.
— Ну, что в штабе слышно? — спросил Ильвачев, поднимая глаза на Ладыгина.
— Командование на штабном партийном собрании. Только одного завхоза видел, — И Ладыгин рассказал о неудачном рейде второй бригады.
— Ну, Вихров, погибнуть бы и тебе, если бы не тот житель, который тогда в гарнизон прискакал, — заметил Ильвачев.
В дверь постучали.
— Войдите! — сказал Ладыгин.
В канцелярию вошли два человека с чемоданами в руках. Вошедший первым, совсем молоденький, с темно-карими живыми глазами на тонком, как у девушки, красивом лице, спросил, кто командир эскадрона.
— Я командир, — сказал Ладыгин.
Тогда тот отрекомендовался командиром взвода Кондратенко.
Вихров с любопытством и симпатией посмотрел на молодого командира. Новое обмундирование, поскрипывавшее кожей снаряжение, некоторая застенчивость и неловкость движений — все изобличало в нем новичка, только что выпущенного с командных курсов.