Вслед за ним представился другой командир. Это был высокий рыжеватый человек с большим белым шрамом на длинном лице.
— Простите, не расслышал: как ваша фамилия? — спросил Ладыгин.
— Кастрыко, — сильным, звучным голосом сказал командир.
— Вы что, тоже украинец?
— Никак нет, товарищ командир эскадрона, — сказал Кастрыко с достоинством, отчетливо выговаривая каждое слово. — Я — терский казак.
— Добре. Вы что, с одних курсов?
— Никак нет. Я из госпиталя. Мы с ним, — Кастрыко кивнул на Кондратенко, — встретились в Ташкенте, в штабе Туркфронта.
— Нас много приехало, товарищ командир эскадрона, — весело и почему-то краснея подхватил Кондратенко. — Семнадцать человек.
— Кто вас направил ко мне?
— Командир полка.
— А разве он в штабе?
— Так точно. Только пришел.
Иван Ильич доброжелательно оглядел командиров и предложил им попить с ним чаю. Кондратенко сначала стал отказываться, заявив, что он сыт и ничего не хочет. Зато Кастрыко, видимо бывалый человек, молча поклонившись, тут же присел к столу.
За чаем Иван Ильич познакомил прибывших с порядками в эскадроне и, взглянув на часы, сказал, что сегодня уже поздно вступать им в командование взводами, а сделать это нужно будет завтра после утренней уборки лошадей.
— Не знаю только, где мне вас на ночь устроить? В казарме душно. Мы ведь попросту во дворе спим, — говорил он с озабоченным видом.
Кастрыко улыбнулся.
— А разве мы какие-нибудь особенные люди? — произнес он. — И мы во дворе ляжем. Не привыкать. Мы, так сказать, люди военные.
— А вы какие курсы кончали? — спросил Ильвачев, пытливо глядя на него.
— Курсов я не кончал, товарищ военком, — сказал Кастрыко, быстро взглянув на него. — Я кончил учебную команду. В русско-японскую войну служил у генерала Мищенко и участвовал в его, так сказать, бесславном рейде.
— В русско-японскую войну? — подняв брови, спросил Ильвачев. — Так сколько же вам лет?
— Мне? Сорок три.
Ильвачев и Ладыгин переглянулись.
— Сорок три? Больше тридцати никогда бы не дал, — заметил Ладыгин.
— А я, товарищ командир, ничего не пью, кроме чая и воды, не курю, спортом занимаюсь. — Кастрыко согнул руку в локте. Под гимнастеркой вспух огромный бугор. — Пощупайте!
Ильвачев ощутил его крепкие, как камень, мускулы.
— Да-а, — произнес он с уважением.
— У нас вся порода такая, — продолжал Кастрыко. — Деду сто пятый год пошел, а еще мешки по пяти пудов таскает.
— Да, спорт — дело хорошее, — согласился Ладыгин, поднимаясь из-за стола. — Ну ладно, товарищи. Вы идите, располагайтесь. Мой помощник, товарищ Вихров, вам место укажет, а мне нужно к командиру полка.
— Ну, как тебе, Ильвачев, новые командиры? — спросил Ладыгин, когда Вихров с новоприбывшими вышел из комнаты.
— Трудно судить по первому впечатлению, — сказал Ильвачев. — Один очень молоденький, а Кастрыко, видимо, опытный командир. Ну там видно будет, как они еще себя покажут.
На дворе стояла светлая, пронизанная влажными испарениями, душная ночь.
Тут же у самой казармы на разостланных кошмах лежали бойцы. Еще не все спали, и кое-где поблескивали красноватые огоньки папирос. Слышались тихие разговоры и смех.
Вихров показал новоприбывшим, где расположиться, а сам пошел на конюшню через залитый ярким светом месяца казарменный плац.
Навстречу ему, махая рукой, быстро шел человек. Его тонкая стройная фигура показалась Вихрову знакомой.
Они встретились.
— Мариночка! — радостно воскликнул Вихров, узнавая девушку и беря ее за руку.
— Здравствуй, Алеша! — окинула его Маринка строгим взглядом. — А я к тебе шла. Давай пройдемся немного… Тебе письмо от Саши, — говорила она, раскрывая книгу, которую перед тем держала под мышкой. — Я хотела вчера переслать, а начштаба сказал, не надо, сам приедет…
— Ну? Письмо? Вот это хорошо! — обрадовался Вихров. Он взял письмо и, узнав на конверте знакомый ровный почерк, бережно спрятал его в карман.
— Спасибо… Что это у тебя за книжка?
— «Мартин Иден» Джека Лондона. Читал?
— Читал.
— Хорошая книжка. А какой сильный человек! — И Маринка горячо заговорила о том, — что ей понравилось в книге.
Вихров слушал и пристально смотрел на Маринку, стараясь вспомнить, какой она была два года тому назад, когда он в первый раз ее увидел.
Ее лицо, с темно-серыми глазами, опушенными густыми черными ресницами, было так близко ему, но теперь в нем появилось что-то новое, сильное и вместе с тем полное совсем детской прелести! «Как она изменилась», — думал он. Происшедшая в ней перемена вызвала в нем радостное и приятное чувство.