— Ну, что у вас нового? — спросил Петров.
— Да, что же я тебе сразу не сказал! — спохватился Деларм. — Из Ташкента приехал председатель ЧК. — Он понизил голос, оглянулся на дверь. — Ну, зашел ко мне, товарищ, Мамедов его фамилия, и просил, чтобы его приезд остался в секрете. С ним еще несколько человек.
— Ты не знаешь по какому делу?
— Нет. Он ничего не говорил. Только интересовался, когда ты вернешься.
— И давно они здесь?
— Дня четыре…
За дверью послышались грузные шаги. Без стука вошел невысокий коренастый человек в гимнастерке. Оглядев присутствующих быстрыми зоркими глазами, словно ощупывая, он подошел к Петрову и, назвавшись Мамедовым, крепко пожал его руку. Потом он дружески кивнул Деларму и, подвинув себе стул, присел к столу.
— А откуда вы меня знаете, товарищ Мамедов? — удивился Петров, с любопытством рассматривая его монгольского типа лицо.
— Я всех знаю, — сказал Мамедов, прищурившись. — А с вами, между прочим, встречались в штабе Туркфронта.
— Не помню.
— Вы с одним командиром стояли в коридоре, а я мимо прошел.
— А-а! Возможно, — сказал Петров.
— Товарищ Петров, скажите, пожалуйста, какой у вас есть материал на Улугбека? — спросил Мамедов, быстро взглянув на него.
— На Улугбека? — Петров в раздумье провел рукой по лицу. — Да, собственно, все то же, о чем я сообщал военкомдиву. То есть, басмачам дважды становилось известно о наших предполагаемых действиях. Ну, а потом последний случай с избиением дехканина. Я расцениваю подобные действия как провокационные. Так я и говорил товарищу Шарипову.
Мамедов побарабанил по столу короткими узловатыми пальцами.
— Да, — сказал он. — В Ташкенте нам удалось кое-что раскрыть. Несомненно, что мы имеем дело с какой-то тайной организацией. Но мы еще не знаем, ведут ли нити в Каттакурган… Во всяком случае, ваше сообщение очень помогло нам. Пока, конечно, прошу держать наш разговор в строгом секрете, чтобы не напугать кого не нужно.
— Ну, это само собой разумеется, — сказал Петров. — Об этом будем знать только мы с вами и товарищ Деларм.
— Да. И все-таки я разберусь, кто здесь помогает басмачам! — проговорил Мамедов с твердой уверенностью.
В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь широко распахнулась, и в комнату вошел Шарипов с радостным выражением на бородатом лице.
— А, начальство! С приездом! С победой! — быстро заговорил он. Подойдя к Петрову, он сделал движение, словно собираясь обнять комиссара. — Сейчас праздник, пир на весь полк устроим! Все даем — вино даем, баранов даем! — весело говорил Шарипов. — Абду-Саттар-ха-на разбили! Ай, буденновцы! Ах, молодцы! Ай-я-яй, какая победа!.. Теперь всем басмачам будет крышка!..
Если в Западной Бухаре басмаческое движение шло на убыль, то в Восточной оно только еще разгоралось. Энвер-паше удалось вновь собрать большие вооруженные силы. Но хотя со времени сборища в Бабатаге прошло уже около трех месяцев, он не смог пока даже на шаг приблизиться к осуществлению своих планов.
«Верховный главнокомандующий всеми войсками ислама, зять халифа и наместник Магомета», как значилось на его серебряной печати величиной почти с чайное блюдце, был, как уже известно, разбит Красной Армией под Байсуном и отошел в глубь Восточной Бухары: А тут еще совсем не вовремя он окончательно поссорился с Ибрагим-беком.
Произошло это так. После неудачи под Байсуном Энвер-паша, будучи в плохом настроении, в разговоре с приближенными назвал Ибрагим-бека локайским вором. Ибрагим-бек озлобился. И если он раньше тайно выступал против ненавистного ему турка, то теперь выступил открыто, со всей яростью обрушившись на него.
Называя Ибрагим-бека локайским вором, Энвер-паша по сути дела был прав. Действительно Ибрагим-бек раньше был конокрадом, и в свое время локайцы с позором выгнали его из своего племени, как вредного и опасного человека. Тогда он поступил охранником к гиссарскому беку. Вскоре ему представился случай «отличиться». Батрак-дехканин в пылу гнева ударил обкрадывавшего его сборщика податей — закятчи. Бек приказал казнить нарушителя шариата. Среди населения палача не нашлось. Тогда эту роль взял на себя Ибрагим. Он собственноручно перерезал горло молодому узбеку, — и труп висел три дня на площади, перекинутый через шест, как баранья туша. Старуха-мать ползала, причитая, у ног единственного сына. Она не имела денег, чтобы выкупить тело, и труп был выброшен на съедение шакалам.