— Пуля заднего скорее найдет, — сказал Сачков.
Бойцы помолчали. Вокруг было тихо. Только временами доносился из-за стен конский топот и негромкие голоса.
— А командир-то наш сегодня доказал, — заговорил один из бойцов.
— Веселый паренек и геройский. А я было в нем сомневался.
— Я слышал, командир эскадрона его ругал, что себя, мол, не бережет, — подхватил рябоватый боец. — А он говорит: «Для чего же, в таком случае, вольтижировке обучают».
— А что? Только тот и есть кавалерист настоящий, который вольтижировку знает, — сказал Сачков. — Вдруг какая тревога или там паника — конь побежал, а ты сесть не успел. Сейчас его за хвост, толчок — и в седло. На скаку умей садиться…
— Правильно, — сказал боец с забинтованной головой.
— Нет, наш-то хорошо сделал. В общем, командир настоящий. И в обращении человек ласковый, — заключил пулеметчик. — И красивый такой. Прямо портрет.
— А вот наш Кастрыко — командир форменный: голову в бою не теряет, — заговорил чернявый боец из первого взвода, — и распорядиться умеет. Но уж письмо бойцу написать — это извини-подвинься. Много о себе понимает.
— Я бы ему на свои деньги веревку купил, только бы повесился, — тихо проговорил пулеметчик.
— Чего ты, Арбузов, ворчишь? — спросил Сачков.
— Да нет, я так, про себя…
Солдаты еще поговорили немного и один за другим задремали подле бойниц…
Ночь прошла спокойно, и когда рассвело, басмачей нигде не было видно.
— Неужели ушли? — недоумевал Ладыгин, вглядываясь в сероватые гребни. — Нет, кто-то там есть. А ну, смотри, Ильвачев, вон, под той сопочкой. Видишь, чернеется?
С гор спускалось несколько человек в цветных халатах. Один из них махал снятой с головы белой чалмой.
— Что за делегация? — недоумевал Ладыгин.
— Может быть, парламентеры? — предположил Ильвачев.
Люди подходили к кишлаку.
— Гриша! — позвал Ладыгин. — Расспроси их, кто они, чего им надо.
Прибывшие, перебивая один другого и размахивая руками, горячо говорили что-то. Один из них, горбоносый, с пышными усами, в исступлении бил себя в грудь кулаком.
— Ну, что он толкует? — спросил Иван Ильич.
— Говорит, банда, с которой мы вчера дрались, пришла в кишлак и грабит жителей. Они просят, чтобы мы поехали и спасли их имущество.
— Спроси, как проехать до их кишлака?
— Говорит, что этим ущельем. Банда находится в кишлаке Шут.
— Добре…
— Что же им передать?
— Скажи, что мы приедем.
Горбоносый в белой чалме опять залился слезами. Остальные обступили Гришу и принялись настойчиво требовать что-то.
Переводчик пожал плечами.
— Они просят ехать сейчас, а то будет поздно.
Ладыгин взял Ильвачева под руку и отвел его в сторону.
— Как ты смотришь на это? — спросил он.
— Трудно сказать. Ведь у нас осталось только тридцать шесть человек. Конечно, можно рискнуть, но кто сможет поручиться, что в ущелье мы не попадем в ловушку?
— Правильно, — согласился Иван Ильич. — Делегация мне кажется весьма подозрительной. Очень уж у них разбойничий вид.
Харламов, не спускавший глаз с горбоносого человека и следивший за каждым его движением, заметил, как он, зло блеснув глазами из-под чалмы, зашептал что-то соседу. Тот быстро взглянул на Ладыгина, и Харламов прочел в его взгляде свирепую ненависть.
Подойдя к Ладыгину, Харламов высказал ему свое подозрение.
— Так что же мы? Ведь можно проверить, — спохватился Ильвачев. — Идем к ним!
— Гриша, скажите, пусть они снимут халаты, — приказал Ильвачев.
Поняв, чего от них требуют, горбоносый человек бросил по сторонам растерянный взгляд. Его коричневое, в морщинах лицо побледнело.
— Чего же он? — прикрикнул Ладыгин. — А ну, снять с них живо халаты!
— Ну вот, смотрите, — заговорил Ильвачев, показывая на обнаженные плечи задержанных. — Видите, потертости от ружейных ремней? Гриша, спроси их, давно они служат у Казахбая и грабят дехкан?
Бандиты молчали.
— И главное, на что били, подлецы! Знали, что мы не откажем им в помощи, — говорил Ильвачев, с ненавистью глядя на бандитов.
Латыпов и Парда лежали вторую ночь на вершине горы. Они были здесь почти в безопасности. В случае нападения им пришлось бы оборонять только крутую тропинку. Позади них был отвесный обрыв; оттуда, из глубины, едва слышно доносился глухой рев потока. Шум быстро бегущей по камням воды еще больше распалял жажду, мучившую обоих бойцов.
Они лежали, чутко прислушиваясь к ночным звукам и шорохам.
Молодой месяц стоял над горой. При свете его была хорошо видна внизу серебристая полоска потока.