— А что вы, собственно, хотите?
— Я это самое и хочу… Смотрите, какой у вас френчик старенький. Вон и заплаточка. — Вечкин замолчал, заерзал на стуле.
— Знаете что, говорите со мной прямо, — твердо сказал Седов. — Я не умею ходить вокруг да около.
— Петр Дмитрич, родной! Я прямо говорю. Я, знаете, такой человек: сказал — и концы в воду. Да. Давайте прибавим сотни три, как говорится, детишкам на Молочишко. Хе-хе! Ведь каждому насекомому жить хочется. И вы не в накладе будете. Поверьте, любя говорю!
— Ах, вот оно что! — Седов побагровел. — Нет, этот фокус не пройдет.
Лицо Вечкина приняло злое выражение.
— Петр Дмитрич, помилуйте! С какой же стати я все эти дни, как часовой, над рабочими стоял, руководил?
— За это вы проценты получаете.
— На проценты не проживешь… Ну, ладно — не по-вашему и не по-моему: накиньте три сотни и пополам. Понимаете? Дело верное. Я отвечаю… Ну, решайте же, Петр Дмитрич. Чего их жалеть, деньги? У большевиков денег много, не обеднеют. Берите любую половину и точка, могила.
У Седова захватило дыхание.
— Позвольте, — задрожал он от кипевшего в нем гнева. — Вы что же это мне… мошенничество предлагаете? По себе меряете?
Вечкин встал, — покачиваясь, приподнялся на носки и повел пальцем перед носом Седова:
— Но-но-но!.. Полууважаемый! Не угрожайте! Не из пугливых. Меня не такие, как вы…
Седов, не дав подрядчику договорить, схватил его за воротник своей огромной рукой и, чувствуя, что в нем просыпается что-то звериное, потащил Вечкина к выходу.
— Пусти! — прохрипел Вечкин.
Петр Дмитриевич ударил в закрытую дверь и сбросил его с крыльца. Подрядчик ворочался, пытался подняться.
Петр Дмитриевич не сразу заметил Маринку, которая в эту минуту подошла к дому.
— Петр Дмитриевич, что с вами? Что это он лежит? — спрашивала она, встревоженно переводя взгляд с Седова на Вечкина.
— Оступился! — резко сказал Седов, не глядя на нее. Он круто повернулся и, хлопнув дверью, ушел в коридор.
Маринка постояла, посмотрела на Вечкина, который, пошатываясь, направился через казарменный плац, и пошла в свою комнату.
«Что случилось?»— думала она, прислушиваясь к быстрым шагам за стеной. Видно было по всему, что ее сосед чем-то очень сильно взволнован. В ее сознании никак не укладывалось, что этот неизменно спокойный и уравновешенный человек мог так вспылить. Она прислушалась. За стеной было тихо.
— Успокоился, — решила Маринка. — А все-таки удивительно милый человек этот Петр Дмитриевич!
Нагнувшись над раскрытым чемоданом, ординарец Алеша вынимал книги и подавал Лихареву, который, присев на корточки перед этажеркой, расставлял их на полках.
Посреди комнаты стоял пустой фанерный ящик и деревянный сундучок. Разбросанные по всем углам вещи, гимнастерка, бурка, красные бриджи, буханка хлеба, лежавшая на кровати вместе с молотком и гвоздями, — все это говорило о том, что новые хозяева только еще располагаются.
Что, устраиваетесь? — входя в большую светлую комнату Лихарева, спросил Бочкарев.
Лихарев быстро повернулся на голос.
— А, Павел Степанович! — сказал он приветливо, — Да, вот решили привести в порядок жилье. Сейчас закончим.
— Ну-ну, устраивайтесь. Я мешать не буду. Посижу пока, покурю.
Бочкарев присел на стул, закурил и стал молча оглядывать комнату. Алеша раскладывал на стуле белье. Потом он вынул из чемодана бархатный коврик, вытканный необыкновенно яркими узорами, и в нерешительности остановился посреди комнаты, не зная, куда бы его пристроить… Бочкарев взглянул на противоположную стену и насторожился: с висевшего над кроватью портрета на него смотрели знакомые серые глаза. Кто это? Он невольно перевел взгляд на Лихарева. В первую минуту ему показалось, что это было одно и то же лицо. Впрочем, нет, на портрете был изображен кто-то другой. «Кто это?» — думал он, теперь уже окончательно убедившись, что перед ним не портрет Лихарева. У человека, смотревшего из черной багетовой рамы, были более крупные черты лица, и только большие спокойные глаза чрезвычайно напоминали глаза Лихарева.
— Прошу прощенья, товарищ комбриг, скажите, кто это такой? — спросил Бочкарев, кивнув на портрет.
— А что? — Лихарев с легкой улыбкой взглянул на него.
— Сходство с вами очень большое, и вместе с тем уверен, что это не вы.
— Да. Это мой прадед. Декабрист. Другом Лермонтова был. Николай Первый разжаловал его в солдаты и сослал на Кавказ…
— Вот как! Гм… — сказал Бочкарев и доброжелательно посмотрел на комбрига. — Ну и как же сложилась судьба вашего прадеда? — спросил он, помолчав.