Перед ними лежала лишенная растительности, унылая, сухая, равнина. Вдали, у стен города, виднелись чахлые рощицы. Солнце палило нещадно. Горячая пыль, клубясь под ногами лошадей, медленно поднималась и, как туманом, закрывала окрестности.
Навстречу тянулись скрипучие арбы, проезжали молчаливые люди в чалмах и ватных халатах. Часто переступая тонкими ножками, проходили вислоухие ишаки…
Наконец всадники, покрытые густым слоем пыли, въехали в город. По обеим сторонам узкой улицы потянулись жалкие глинобитные домики-кибитки с плоскими крышами. Подле них, несмотря на жару, играли черные, как галчата, ребятишки в лохмотьях. Бочкарев посматривал по сторонам, приглядывался к встречным, поражаясь нищете и убожеству. «Плохо, плохо люди живут, — думал он. — Совсем нищий край…»
Его размышления прервал голос Лихарева.
— Павел Степанович, смотри: вот бывший дворец, каршинского бека, — сказал он, показывая на огромное глинобитное здание.
Дворец, окруженный широким рвом и высокой зубчатой стеной, напоминал древнюю крепость.
Они переехали мост через ров и остановились у громадных, источенных червями деревянных ворот. Навстречу им поднялся сидевший в глубокой нише джигит в красной чалме.
Джигит подошел к Лихареву и с таинственным видом шепотом спросил у него, знает ли он пропуск «Мушка». Лихарев отвечал, что пропуск этот ему хорошо известен, но тут же разъяснил джигиту, что так секретное слово не спрашивается. Тот пожал плечами и с усилием приоткрыл плечом одну половину ворот, за которыми виднелась широкая арка. По ту сторону арки оказался второй ров с мостом. Дворец окружали толстые стены — дувалы — с бойницами и зубчатыми башнями.
Проехав под следующей аркой, Лихарев и его спутники внезапно очутились в густом тенистом саду.
Бочкарев некоторое время молча смотрел по сторонам как зачарованный.
Журчащие ручьи и блестевший под нависшими ветвями деревьев большой пруд с плавающими черными лебедями казались волшебным сном. Густая аллея вела к покрытому голубой мозаикой величественному порталу дворца. В свежем воздухе, напоенном пряным запахом цветов, раздавалось щебетание птиц.
— Ну как? — тихо спросил Лихарев, искоса наблюдавший за Бочкаревым.
— Знаешь, Всеволод Александрович, прямо глазам не верю. Это чудо какое-то, — также тихо отвечал Бочкарев.
Они спешились. Алеша повел лошадей на конюшню. Подковы застучали по гладким каменным плитам, покрывавшим двор между аркой и садом.
— А теперь, Павел Степанович, я тебе покажу кое-что, — сказал Лихарев, беря Бочкарева под руку и увлекая его к воротам.
Под аркой виднелась темная ниша, закрытая толстой, в руку человека, ржавой решеткой.
— Что это? — спросил Бочкарев.
— Зиндан. Тюрьма бека.
— Ничего не вижу, — проговорил Бочкарев, тщетно стараясь рассмотреть что-либо в темноте.
— Постой, сейчас я подниму решетку. Осторожно, не стукнись головой.
Они, пригнувшись, спустились в низкое, как щель, подземелье.
На них пахнуло сыростью.
При неясном свете спички они увидели замшелую стену с вмурованными в нее цепями.
В глубине чернела узкая горловина колодца.
— А колодец зачем? — спросил Бочкарев.
— Это и есть зиндан. В нем сидели осужденные навечно.
Заглядывая в глубокий колодец, Бочкарев чиркал спичку за спичкой.
Со дна зиндана скалил зубы человеческий череп.
— Смотри, — сказал Бочкарев, — Там что-то белеет.
— Кости… Мы взяли штурмом этот дворец еще в двадцатом году, когда фронтом командовал Михаил Васильевич Фрунзе, — рассказывал Лихарев. — Тут было несколько узников. Один из них так оброс волосами, что с головы они спускались до пояса, а борода закрывала грудь. Этот человек весь высох и мог ползать только на четвереньках. Представь себе, он даже не помнил, когда и за что был закован в цепи и брошен в колодец. А другой просидел несколько лет в железной клетке. Она была так мала, что он не мог даже вытянуть ноги. Представляешь, ужас какой?.. Говорят, в степах дворца заживо замурован народный певец.
Бочкарев вышел на воздух.
— Да, не зря вы тут воевали, — проговорил он, покачав головой.
Они молча прошли через сад и по двойной лестнице поднялись во дворец.
В большой комнате с покрытыми мозаикой стенными нишами два командира сидели на ковре и играли в шашки. Один из них, сидевший спиной к дверям, оглянулся, увидел Лихарева, и на его морщинистом, с черными усами, полном лице изобразилось крайнее удивление, вдруг сменившееся такой бурной радостью, что, казалось, все в комнате сияло и улыбалось.