— А какой они вообще народ?
— Ну! Это же замечательные люди! — Лихарев оживился. — Я, признаться, их горячо полюбил. Ведь у меня была возможность уехать в академию. Остался, хочу довести до конца начатое дело… Они, ну как бы тебе сказать, взрослые дети, что ли. Им умышленно не давали развиваться. О, у этого народа большое будущее… А гостеприимны, а вежливы! Правда, они крайне разборчивы в выборе друзей, особенно локайцы, но в дружбе чрезвычайно откровенны и преданны. Вместе с тем любят твердость слова. Обещал что сделать — сделай, иначе ты потеряешь в глазах локайца всякое доверие. В своих же обещаниях локаец на редкость исполнителен.
— Благородный народ, — заметил Кудряшов.
— А что это Федина не видно? — спросил Бочкарев, оглядываясь на командира полка.
— Поехал обоз посмотреть…
Солнце садилось. В ущелье постепенно темнело. Вдали, на снеговой вершине, сверкнул последний солнечный луч и сразу угас. Тени все больше густели. Отроги гор сливались в неясно черневшую массу. Заблестели звезды. Млечный Путь серебристой полосой протянулся по темно-зеленому, небу.
Лихарев полез в карман за портсигаром, но в эту минуту впереди, где шла головная застава, блеснул огонек и сухой звук выстрела прокатился в горах.
Тревожное оживление прошло по колонне. Этот выстрел напомнил, что каждый шаг бригады видит и сторожит невидимый враг, а горы таят не ясную еще опасность.
Напряжение, овладевшее людьми, передалось лошадям. Без понуждения всадников они пошпли быстрее, тем мягким пружинистым шагом, с которого так легко перейти сразу в галоп.
По ущелью часто рассыпались выстрелы. Торопливо застучал пулемет.
На похудевшее в походе лицо Лихарева легло озабоченное выражение. Вытянув шею, он пристально смотрел в ту сторону, оттуда слышались выстрелы; стараясь разглядеть что-либо в темноте, но впереди ничего не было видно. Тогда он подозвал Кудряшова; приказал ему вести колонну, а сам с Бочкаревым поскакал к заставе.
Еще при первом выстреле Вихров, ехавший и рядом с Седовым, весь как-то внутренне подобрался. «Ага; началось, — подумал он. — Вот и проверка молодым бойцам. Посмотрим, как они себя покажут». Его охватило желание пришпорить Гудала и умчаться вперед, туда, где щелкали выстрелы, но, хорошо зная, Что ничего того делать не надо было, он только проверил, хорошо ли выходит шашка из: ножен, и расстегнул кобуру. Перестрелка затихла. От головы колонны, все приближаясь, слышался отчетливый, в три такта, стук копыт скачущей лошади. Подъехал начальник штаба с приказом командира полка не растягиваться, а идти в хвосте первого эскадрона. Ладыгин спросил, кто стрелял. Начальник штаба сказал, что стреляли в разъезде, который попал на засаду, И один боец ранен. Предупредив еще раз, чтобы бойцы не растягивались, начальник штаба поскакал навстречу идущему в глубине третьему эскадрону.
У поворота ущелья неясно чернели фигуры бойцов: Подъехав ближе. Вихров увидел, что они склонились над лежащим человеком. До его слуха донеслись слабые стоны и голос Лихарева: «Ничего, ничего: Потерпи, дружок, теперь лучше будет…»
— Иван Ильич, от какого эскадрона разъезд? — спросил Седой.
— От первого. А что?
— Значит, кто-то из моих бойцов ранен, — сказал Петр Дмитриевич с озабоченными нотками в голосе. Он придержал лошадь, повернул в сторону и исчез, словно растаяв во мраке.
Ладыгин знал, что Седов во время зимней стоянки занимался с молодыми бойцами первого эскадрона, и его нисколько не удивило, что Петр Дмитриевич до сих пор считает этот эскадрон своим.
Колонна продолжала движение.
Позади Ладыгина послышались тихие голоса. Он прислушался.
— А по мне, Федор Кузьмич, лучше наповал, чем в живот, — сипло сказал один из бойцов.
— Факт! — авторитетно подхватил другой. — В живот — гиблое дело. Куда ему теперь деваться? Надо бы ему сейчас в госпиталь, да эту, как ее там, тампонацию наложить. А здесь что? Эвон глушь какая. Одни горы, черт их забодай. Какая же здесь может быть тампонация? — авторитетно повторил он последнее слово.
Голоса смолкли.
Месяц зашел за гору. Совсем потемнело. Ночные шумы постепенно смолкали. Затих стрекот кузнечиков. Умолкли птицы. И только глухой конский топот, изредка перебиваемый фырканьем лошадей, мерно катился по ущелью.
Чем дальше шла бригада, тем выше поднималась она в горы. Дорога шла зигзагами, поднимаясь вверх к перевалу.
Короткая ночь кончалась. Небо начинало светлеть. Проступали не ясные еще контуры гор.
Вихров с, волнующем нетерпением посматривал вперед. Ему, как и многим, казалось, что там, за черневшим в высоте перевалом, откроется, наконец, та таинственная страна, Восточная Бухара, о которой он столько слышал во время стоянки в Каттакургане… Но едва колонна выходила на перевал, как впереди появлялись новые горы, все более крутые и неприступные.