— Какая же это медицина? — сказала, смеясь, Маринка.
— А вот погодите. — Грищук обещающе посмотрел на нее и продолжал: — Встал я наутро, и тут мне в голову ударило, что все это морока одна. Взял палку и в больницу пошел. От нас двадцать верст больница та. И, понимаете, хорошая моя, в аккурат угадал. Только прихожу, а доктор куда-то собрался. Уж в телеге сидит. Я ему тут все как есть выложил. А он говорит: «Молодец, Грищук, что дурману не поддался. Значит, ты есть сознательный человек». Тут меня, раба божьего, разом в Москву в больницу, где укушенных лечат. Там и вылечили… А ну, сестрица, я слезу, гляди, как круто, — сказал Грищук. Он привстал и ловко выскочил из повозки.
— Я тоже сойду, — сказала Маринка. Она двинула Ногой, но вдруг болезненно вскрикнула, схватившись за стенки повозки.
— Куда? Сиди! — прикрикнул Грищук, строго взглянув на нее.
У перевала стоял сплошной гул. Лошади выбивались из сил: низко опустив головы, с налитыми кровью глазами, они скользили подковами, часто останавливались и шумно водили потными, запавшими боками.
— А ну, берись веселей.! — бодро распоряжался Харламов. — Дуй до горы, а в гору наймем,!.. Ну, орлы, взяли! Поше-е-ел!
Бойцы подхватывали, кто за колесо, кто под кузов, и с дружным криком выкатывали повозки на перевал.
— Немедленно слазь! А ну, слазь к чертовой матери! — зло крикнул Харламов, приметив в одной из повозок голову схоронившегося под брезентом человека. Голова зашевелилась, и показался заспанный писарь Терещко.
— Чего шумишь, старшина? — спросил он сердито.
— Вылазь, говорю! — багровея, крикнул Харламов.
— А может, я больной?
— Вылазь! Знаем мы вас, симулянтов! А ну!
— В чем дело? — спросил Седов, подходя к ним и оглядывая повозку.
Да как же, товарищ военком, — запальчиво заговорил старшина. — Кони падают, а этот вот в бричке барином едет. Я ему шумлю — вылезай, а он, стало быть, еще отговаривается — больной, мол!
— Слезайте, — коротко сказал Седов.
— Ну что ж, и слезу, — согласился Терешко. Он легко выскочил из повозки, постоял, посмотрел, сказал: — Хуже нет, как в гору, — и полез на перевал.
Солнце садилось. С перевала открывался широкий вид на лежавшую под ногами горную панораму.
Обгоняя повозки, прошел рысью 2-й эскадрон, ранее оставленный Кудряшовым в помощь обозу.
— Ладней крепи тормоза! — крикнул, проезжая мимо, Харламов.
Ездовые подвязывали цепи к задним колесам, в последний раз проверяли упряжку.
Впереди прозвучала команда. Обоз Тронулся, оставляя большую дистанцию между повозками.
— Ну, сестрица, поехали, — спокойно сказал Грищук. — Господи благослови…
Он тронул вожжи. Бричка покатилась, подпрыгивая на каменистых неровностях. Быстро темнело. Но еще были видны бесконечные петли спускавшейся в глубокую котловину узкой дороги.
Засмотревшись на закат, Маринка не сразу заметила под ногами бездну. Она похолодела, увидев, что колеса катились почти по самому краю обрыва. «Ну вот, — подумала девушка. — Того и гляди, разобьемся, а я не ответила на последнее Митино письмо». Но ей вдруг стало стыдно. «Едут же другие, — подумала она, — и, конечно, Никто не боится. А разве я трусиха? Нет. Значит, и я не должна бояться…»
Солнце померкло. Из глубины ущелья повеяло холодом. С каждым поворотом горы сходились теснее, дорога становилась круче, и Маринке временами казалось, что передняя повозка проваливается в глубокую узкую штольню…
Месяц вышел над перевалом, залив окрестности призрачным светом. Всюду чернели пропасти, поднимались хребты и острые пики.
Клочья тумана цеплялись за выступы скал, принимая очертания скорченных окаменевших людей и чудовищ. Маринка старалась не смотреть на сбегавшую к Дербенту каменистыми кручами бездну.
Спуск продолжался уже более часа. Внезапно за поворотом, где глубоко внизу слышался глухой рев потока, замигали огни. Они то вспыхивали, то угасали.
— А хорошо, сестрица, что ночью спускаемся, — заметил все время молчавший Грищук, — днем было бы куда страшнее. Как вы считаете?
— Конечно, — согласилась Маринка. — Ой, что это? — тревожно спросила она, чувствуя, как повозка вдруг быстро покатилась под гору.
— Тпру! Тпру! — вскрикнул Грищук. Он уперся ногами в подножку, откинулся назад и натянул вожжи, стараясь, остановить лошадей.
При свете месяца Маринка увидела, как передняя повозка переехала висящий над пропастью мостик.
— Тпру! Тиру! — кричал Грищук. — Тпру, окаянные!