— Суд тебе теперь будет, - вскинулся разгневанный купец. - Сам виру платить станешь!
— Чем платить-то? - опасливо поглядывая на князя, отозвался парень. - Кабы так, я бы и красть не стал.
— Ты пахарь? - прищурился Ярополк. - Не помню твоего лица.
Вор вздронул, спрятал взгляд.
— Какое там! - крикнули из толпы. Князь обернулся на голос. - Сын дружинника!
— Тот в битве с Кащеем помер! - отозвалась какая-то женщина. - А этот, вона, супротив порядка и отцовское ремесло не перенял, и от работы отлынивает!
— От службы бегаешь, значит? - недобро сверкнул очами князь, обратившись к парню.
— Лучше пусть меня выпорют на людях, чем в чертог Марены отправиться! - воскликнул тот надломленным голосом, боязливо втягивая голову в плечи.
Ярополк хрипловато усмехнулся. Серые глаза же остались недвижимы.
— При отце моём так бы с тобой и поступили, - молвил он тише, присаживаясь на корточки. - А я велю ворам кисти рубить.
Парень обмяк. Задрожал, как в лихорадке. Остекленевшими очами увидел, как князь вытащил блеснувший алым нож. По штанине в тот же миг расплылось тёмное пятно. Ярополк отёр о неё кинжал. Заслышал вдруг, как подоспел кто-то ещё. Обернулся.
— Разойдись! Разойдись! Что тут... - оборвал речь один из подошедших ратников, стоило ему пересечься взглядом с князем.
— Где вас лихо носит? - процедил последний раздражённо. Поднялся. - У людей сумки с пояса срезают, а вы куда смотрите?
Стражник потупился, отступил.
— Дак ведь не разорваться же нам, - развёл он руками. - Не поспеваем всюду-то.
— Довольно отговорок, - оборвал его Ярополк. Махнул в сторону парня. - Перевяжите, не то до суда не доживёт.
— Сделаем, - отрывисто отвечал ратник.
Зеваки стали расходиться. Кто-то из дружинников тотчас склонился над незадачливым вором. Князь подошёл к Зорьке. Помедлив, вскочил в седло.
— Доброгнева Деяновича найти и привести в терем, - холодно велел он. Стражники уловили в речах его звон металла. - Хочу с ним парой слов перекинуться.
— А суд-то когда, княже? - окликнул того купец.
— Завтра, - сухо бросил Ярополк.
***
Последние приземистые избы остались позади. Князь пустил кобылу вскачь. Чудилось ему, что лошадь парит над зелёной травой. Влажный ветер, согретый солнцем, омывал лицо. Всё яснее видел Ярополк высившихся полукругом деревянных божеств.
Ещё издали приметив на капище человека, князь чуть натянул узду. Покладистая Зорька тотчас сбавила ход, перешла на быстрый шаг. Ярополк сразу узнал в одинокой фигуре Кривжу: жрец сидел на коленях пред Даждьбогом. Последний казался уж слишком низким в сравнении с потемневшим от времени Родом, стоявшим в середине.
Ярополк заранее соскочил с лошади. Ступив в священный круг, окликнул Кривжу:
— Здравствуй, волхв, - он неприязненно стиснул челюсти. Напрягся, точно перед боем.
— Не шуми, князь, - прошелестел не своим голосом жрец, не открывая смеженных век.
Меж ним и Даждьбогом ещё жарко тлели угли костра. Белёсый дымок тонкой нитью поднимался ввысь.
Ярополк обратил внимание на иссохшиеся руки Кривжи, сжимавшие надкусанный ломоть ржаного хлеба. Со скрываемым раздражением выдохнул. Отвернулся. Скучающе двинулся вдоль идолов.
Князь равнодушно прошёл мимо пышнобородого Велеса, у основания которого вырезаны были дикие звери; мимо Стрибога с двумя непокорными сыновьями-ветрами по обе стороны. Задержался у Сварога. Узор – насечённые витые языки пламени – был дочерна снизу изъеден огнём. Стальная голова бога блестела в ярком свете дня. Ярополк поднял взор на маску.
— Скоро будут у нас новые кузни, - беззвучно молвил он. - Тогда тебе принесут жáру.
Мара проводила князя ледяным взглядом серебряных глаз. Старый идол Рода – самый простой, с женской фигурой у подножия – не рассохся даже спустя столько лет. Женщина, Мать Сыра Земля, обратила ввысь очи да подняла к небу руки, словно хотела дотянуться до отца богов.
Невысокая Жива была тоньше прочих, точно берёзка. Ярополк остановился сразу после неё, подле Перуна. Тот грозно взирал с высоты на князя, вперив в него неживые очи. На гладко обтёсанном дереве были видны исчерна-бурые пятна запёкшейся крови. Ярополк уважительно склонил голову. Он почувствовал, как сердце застучало громче, как грудь наполнилась признательностью.